Я хотела добавить, что при желании в Коране можно найти и оправдание убийству и насилию (из серии: замужние женщины запретны для вас, если только они не стали вашими невольницами), а потом провести аналогию между янычарами, которыми комплектовали армию Османской империи, отрывая их от родителей, и местным орденом военного монашества в том смысле, что промывка мозгов успешно велась и в том, и в другом случае, а к главным религиозным сочинениям в обеих структурах при внешней религиозности относились наплевательски. На самом деле, про ислам я Страшиле так толком и не рассказала — главным образом потому, что в нём я ориентировалась намного хуже, чем в христианстве. Впрочем, я всё-таки позволяла себе дискутировать с мусульманами, предупреждая их, что читала только непосредственно «перевод смыслов» и пару сборников хадисов на русском языке. (Если верить Мусе Темишеву, чеченские идеологи исламской революции на Кавказе пользовались при изучении ислама примерно той же подборкой литературы, ибо арабского языка тоже не знали). Дискутировала я в основном с мусульманками, и это определяло выбор тем, как-то: место праведной мусульманской женщины на том свете, запрет на выщипывание бровей и так далее. С мужчинами мне приходилось беседовать о Коране всего дважды, и опыт этот мне не понравился. Во-первых, когда ты хочешь поговорить на тему религии, а по взглядам горячих темнооких азербайджанцев видно, что они точно думают не об Аллахе, то это довольно сильно раздражает. А во-вторых, от этих взглядов я вскоре начинала испытывать бесивший меня иррациональный страх, как будто разговаривала с какими-то ичкерийскими буревестниками джихада.
— Я тебя не об этом спросил, — сказал Страшила. — Ты бы согласилась начать войну, чтобы помочь вашим болгарским братушкам?
— Не знаю, — сухо звякнула я. — В целом это не очень разумно. Территориальные приобретения того не стоили, а у народа, как известно, короткая память. Согласилась бы я послать своих сограждан защищать людей, которые об этом забудут, едва сменится конъюнктура? Да и у нас многие уже забыли. Пройти по улице, поспрашивать жителей — не все скажут.
— Так это как раз нормально, — произнёс Страшила со странной улыбкой. — Они и не должны говорить. Дина, ты неправильно понимаешь: не за память о себе сражается и погибает воин. А за честь всей армии и славу своего государства, которая рождается из многих эпизодов. Это везде так.
— Вот не обобщай. Лично ты, может, и готов сражаться за честь и славу, даже не требуя жалованья и не надеясь на грабёж некомбатантов; но не все такие, уверяю тебя. — На той же Земле помимо знакомых мне военных, у которых словно бы на лбу было вытравлено невидимыми чернилами «Солдат ребёнка не обидит», существовало целое понятие warlordism, лучше всего переводящееся на русский язык как «военно-феодальный режим». — А вопрос славы государства мы затронем, когда будем обсуждать предварительный Сан-Стефанский и Берлинский договоры.
— Ты говорила как-то, — кивнул Страшила.
— Ещё раз послушаешь, подробно я тогда их не рассматривала.
— Да погоди ты. Это я понял. А ты бы согласилась отправить своего сына на ту войну?
Страшила смотрел на меня и улыбался со странной насмешкой.
— Нет! — отрезала я. — Совершенно точно. Никаких чапековских Тоников. В крайнем случае, если б на нас напали, я бы сама записалась добровольцем, если бы сын был уже взрослым. А если бы он был маленьким, то подождала бы, пока вырастет. И на мой век войн хватило бы: Россия достаточно их вела за свою историю.
По-моему, Страшила не ожидал такого ответа.
— Но ты ведь много не навоюешь, — сказал он, подумав. — Воевать должен мужчина, а мать всегда против того, чтобы отпускать его на войну.
— Да, — ехидно согласилась я. — Потому что у матери мозгов побольше. И твоя матушка, держу пари, тоже не хотела бы, чтобы ты видел смысл своей жизни в убийстве себе подобных и геройской смерти. Слышал когда-нибудь такие стихи: «И когда я ночью лежу в бессоннице частой, с тревогой вслушиваясь в дыханье твоё, они, должно быть, планируют войны с твоим участьем, но я хочу, чтобы ты не попался на их враньё»? Конечно, не слышал. Проблема-то в том, что если бы решали комитеты солдатских матерей, войн было бы меньше. И чаще искали бы компромисс, modus vivendi, а не норовили бы побряцать оружием. А так получается вечное: «люди, стрелявшие в наших отцов, строят планы на наших детей».