— И скучно, и грустно, и некому руку подать в минуту душевной невзгоды, — зло пробормотала я, думая о том, что вот Железного Дровосека друзья не бросали, и он мог при надобности даже поплакать им в промасленный платочек. — И руки-то нет, всё забрали, ироды. Сплошная душевная невзгода. И дольше века длится день… — чуть слышно спела я на мотив «Власти огня».
На ещё один сеанс одиночества Страшила уговорил меня с прямо-таки профессиональной сноровкой. «Дина, потерпи ещё немного, — душевно сказал он, — я знаю, что тебе это сложно, но мне нельзя идти туда с тобой, пойми. Это всё ненадолго, поверь». Чтобы закрепить эффект от своих слов, этот иезуит прижал меня к груди, проникновенно посмотрел чуть ли не в самую душу своими честными глазами и ушёл. Я осознала смысл происходящего, только когда дверь захлопнулась. Вот чертяка!
«Как, интересно, он выйдет из положения завтра? — подумала я почти с восхищением. — Два раза один и тот же фокус не пройдёт. И чего он упирается? вот не думаю, что у них действительно не положено ходить в этот их «лягушатник» с настоящим мечом. А может, они там в рамках занятия раздают лентяям живительные подзатыльники, и он опасается, что я возьму на себя роль детского омбудсмена?»
Я вообразила, как по-астаховски дружелюбно спрашиваю у рыдающего ребёнка: «Ну что, как потренировались?» — и от души развеселилась.
Ура — звук ключа! Неужели дождалась? «Сейчас устрою тебе, друг мой, Варфоломеевскую ночь», — мстительно подумала я, но вслух говорить ничего не стала. У меня каждый раз было опасение, что на пороге вместо Страшилы окажутся бритоголовые, у которых по плану стоит перетряхивание мебели именно в этой комнате. Хотя ничего запрещённого у нас не имелось (даже карта с присоединённым Крымом лежала под заснеженным акведуком), мне всё равно было не очень уютно.
Но нет, это был всего лишь наш тактик-иезуит.
— Как тренировка? — осведомилась я сладким до медовой приторности голосом.
— Хорошо, — лаконично ответил Страшила, потянулся и с зевком почти упал на матрац. — Устал, как не знаю кто.
— Как собака, — ехидно подсказала я. — Ты чего это, спать решил?
— Дина, я правда очень устал.
— Слушай, я бы сейчас слова поперёк не сказала, — заметила я мстительно, — если бы кое-кто взял меня с собой. Ты же лишаешь меня человеческой жизни и общения! Я, между прочим, и так вынуждена бодрствовать круглые сутки, в то время как кое-кто видит сладкие сны.
— Да… очень сладкие, — равнодушно согласился Страшила.
Я хотела было развивать свою мысль, но осеклась.
— Боец, что случилось?
— Ничего, — отрезал Страшила и недовольно посмотрел на меня.
— А почему тогда ты такой смурый?
Он замялся.
— Я не хочу отвечать, — сказал он наконец. — Как ты говорила… NCND.
— Ну ладно, вывернулся, — проворчала я. — Хотя я бы предпочла внятный ответ.
Страшила улёгся на матрац, закрыл глаза и зевнул, чуть не вывихнув челюсть. «Притомился, — подумала я с сочувствием, — тяжела профессия учителя».
— Ты рассказывай, — сказал он. — Я тебя слушаю, ты не думай. У меня просто глаза устали.
— И этот человек утверждал, что он никогда мне не лжёт, — скептически заметила я. — Если бы ты сейчас видел себя в зеркало, то не пытался бы втирать мне эту ерунду про уставшие глаза. Спи уж.
Часов в пять вечера, когда я уже намеревалась будить Страшилу, чтобы начать загружать его память бесполезной для него земной историей, в дверь постучали. Я решила, что пришёл Августинчик, и смирилась со своей горькой судьбой. Ладно. Я-то могу потерпеть, а он ещё маленький.
Я поняла, что происходит что-то не то, когда Страшила, перед тем как открыть дверь, сначала наглухо застегнул куртку на все пуговицы, пробежался пальцами по прикрывавшей их планке и затянул пояс. Я, если честно, решила, что его кто-то по дружбе предупредил о грядущем обыске. Потом подумала, что на нас готовится нападение тех бравых монахов со товарищи.
Но за дверью стояли какие-то другие ухмыляющиеся парни. Я разглядела троих, и не исключено, что их было больше.
— Так и знали, что ты ещё здесь, — выхватила я русскую фразу среди латинской речи.