— На какое ещё приглашение, опять кого-то знакомого сварили?
— Скорее зажарят. Да не знакомого, не волнуйся. Я, к счастью, не знаю его лично.
Я хотела сказать ему, что от некоторых шуток можно бы воздержаться по причине их неэтичности и тошнотворности, но меня вдруг пробрала внутренняя дрожь, потому что я поняла, что Страшила не шутит.
— В смысле они тебя позвали смотреть на сожжение?
Мой боец неохотно кивнул.
— И это сегодня?..
— Угу.
— И что… ты просто будешь здесь и ничего…
— Ничего! — резко подтвердил Страшила. — Я не пойду туда, Дина. Это не село с одним воином-монахом. И это не твой ворёнок Несмеянко. Это преступник, совершивший насилие над женщиной, бросивший тень на весь монастырь, и восстановить честь ордена может только костёр. Понятно?
— Послушай, — медленно сказала я, — по-моему, пятна с чести, если уж задействовать это понятие, вполне успешно смываются кровью. Ну, казните его, если у вас так принято, но зачем же так страшно?
— Чтобы спасти его душу, — не без ехидства объяснил Страшила. — Попадёт-то он, как и все мы, конечно, в ад: но ад ведь разный бывает, так что лучше уж немножечко помучиться здесь, очистив душу страданиями, чтобы после смерти это зачлось.
— Да ты же не веришь в это!
— Не верю, — признал Страшила, странно улыбнувшись. — Многие не верят, и что? Сожжения полезны, хотя бы потому что служат уроком для других. Некоторых может удерживать в рамках только страх. — Я проворчала, что страх тормозит развитие, мешает человеку думать и действовать, но мой боец демонстративно пропустил моё брюзжание мимо ушей. — А воин-монах прежде всего представляет орден военного монашества: и своим поведением он либо приумножает его славу, либо кладёт пятно на его репутацию.
— Пафосно, — сухо отозвалась я. — Да ёлки-мигалки, послушай себя со стороны! Приумножает славу, кладёт пятно… Добавь ещё, что уничтожает соборность! Что за манера взваливать на человека сверхответственность за репутацию института общества, к которому он принадлежит?
— А ради чего ещё жить, как не ради славы института общества и родной страны? — пожал надплечьями Страшила. — Ты ведь и сама признаёшь, что это достойно уважения.
— Признаю, только не люблю, когда это озвучивают именно так, — мрачно ответила я. — И не терплю, когда абстрактную любовь к Родине возводят в абсолют, ставя её выше любви к конкретным живым людям. Боец, сожжения — это безусловный трэш. Давай всё-таки попытаемся хоть что-то предпринять, с Мефодькой-Несмеянкой получилось же. Просто попробуй: послушают — прекрасно, не послушают — уйдёшь. Что такого-то?
— А почему я должен принародно позорить себя? — вспыхнул Страшила. — Я что, говорящий ворон, чтобы по заказу говорить и умолкать?
— Да что тут позорного-то? — тоже разозлилась я. — У вас тоже люди, они послушают; главное — подобрать правильные аргументы! Ты к ним по-человечески, и они к тебе по-людски!
— Дина, какие правильные аргументы я тебе тут подберу? — сказал Страшила, явно заставляя себя говорить спокойно. — Да я, если хочешь знать, абсолютно согласен с приговором! От нас не так много требуют, и на костёр отправляют не за всё подряд.
— Да?! А какое преступление совершают немые? А дети, которых тоже положено сжигать… чтобы оговоров не было?
Страшила отвернулся.
— Дина, это другой случай, — произнёс он глухо. — С немыми я ведь послушался тебя. И никто на самом деле детей не сжигает. Мне говорили, что им дают возможность совершить самоубийство… неофициально, естественно.
— Самоубийство — как милосердно, мать вашу природу!! Уравняем-ка преступника и жертву, чтобы точно не ошибиться, а если кто и невиновен, дух святой на том свете разберётся! А здесь, к слову, мы не услышим и точку зрения женщины-жертвы, и вообще неизвестно, была ли она! А вдруг этот мужик невиновен? Откуда тебе знать, что всё это не сфабриковано?
— Да это просто оскорбительно! — вспылил Страшила. — Мы что, по-твоему, сборище самодуров?
— Оскорбительно? — хмыкнула я. — В отличие от тебя, я знаю, что самодурам очень часто удаётся опорочить честных людей. У нас вот был футболист Эдуард Стрельцов, которого вот по такой дурацкой фабрикации посадили на пять лет. Потом освободили, и он с командой выигрывал чемпионаты СССР. Да и про Джулиана Ассанжа, чай, рассказывала. А если бы, например, на тебя положила бы глаз какая-нибудь девица, соблазняла бы, как жена Потифара, а затем оклеветала — как бы ты оправдался?