— Да он же даже сознался, — сквозь зубы сказал Страшила. — Дина, ну приди ты в себя… я ещё понимаю, когда у нас некоторые начинают его оправдывать. Но чтобы девушка выступала в защиту насильника!.. А если бы, виноват, с тобой вот так поступили, когда ты была человеком?
— Надеюсь, что не придётся проверять, но я бы уж пережила, — огрызнулась я. — Потому что женщина, если не давить на её мировосприятие беспредельной оскорбительной жалостью или, тем паче, осуждением, вполне может нормально жить после случившегося — как жила бы, если бы у неё на улице вырвали сумочку. Грустно, но не смертельно. Проблема-то, дорогой мой, как раз в сакрализации и параллельной стигматизации того, что является всего лишь психофизическим взаимодействием. Это как раз то, о чём я тебе толковала…
— Ты так спокойно рассуждаешь, пока это не коснулось лично тебя, — процедил Страшила, явно сдерживаясь.
— А я тебе говорю, что он не сам в этом виноват, а дебильная тайна, окутывающая соитие! — разозлилась я. — Весь этот дурацкий миф, который вертится вокруг тупой идеи непорочного зачатия, словно бы предполагающей, что нормальный секс — это порочно и запретно! Если ты проводишь профанацию секса, выводишь его из категории сакрального, то изнасилований становится меньше, факт; я вас доведу к этому позже, но уже сейчас не дам вам умертвить человека таким жутким образом. Наказание за подобное должно быть, с этим я не спорю; но не такое! Ты меня спросил, что сделала бы я: говорю тебе, что я бы ему простила, если бы знала, что иначе его сожгут!
— А если бы это коснулось не тебя, а твоего ребёнка? — сквозь зубы спросил Страшила. — Тогда что?
— Зависит от возраста ребёнка, — отозвалась я, усилием воли сохраняя спокойствие. — И вообще-то моих детей я бы воспитала так, что они не делали бы из этого трагедии. Не надо ни обвинять жертву, ни демонизировать агрессора, и всё будет хорошо. Если тебя ограбили на улице, это не из-за того, что ты оделся слишком роскошно. И если изнасиловали, то это не из-за того, что ты оделся слишком призывно. Просто агрессор — несчастный человек, которому чего-то недостаёт в этой жизни; и если с ним поговорить, по заветам Иешуа, может, он сам осознает, что натворил. Есть, конечно, неисправимые товарищи типа Чарльза Мэнсона; но даже им я бы не пожелала костра.
— Дух святой, — шёпотом произнёс мой боец, взявшись за голову, — какая же ты дура!..
Тут в дверь осторожно постучались, и мы оба замерли.
— Тихо, — прошипел Страшила и быстро потянулся к куртке. — При Августине веди себя тихо. Я ему велел прийти сюда, чтобы он не вздумал отправиться смотреть.
— Что, у вас разве не приветствуется посещение детишками таких зрелищ? — зло съязвила я.
— Если бы он был прикреплён к какой-то группе, его бы в обязательном порядке повели смотреть на это, верно, — сухо ответил Страшила, застёгивая куртку. — Но на него все махнули рукой — а я считаю, что ему там делать нечего. Насмотрится ещё.
Он открыл дверь и впустил Августинчика.
— Пришёл — вот и умница, — похвалил его мой боец.
Было без двадцати минут шесть.
Я вдруг представила себе этого неизвестного человека, который ждёт смерти на костре, и мне показалось, что я слышу, как пересыпаются куда-то в бездну песчинки из верхней части песочных часов. И этого песка в часах оставалось немного: может быть, на полчаса, может, больше, может, меньше…
Я знала, что у нас на Земле тоже творится достаточно беспредела. Но здесь, на Покрове, мне казалось, что именно на меня перекладывается ответственность за всё то, что мы посчитали бы дикостью. Потому что не просто же так дух святой или кто он там приволок меня сюда, вселил в неподвижную железку и заставил ужасаться тому, что для местных было абсолютной нормой…
И от осознания этой жуткой ответственности наряду с моей проклятой беспомощностью я беззвучно заплакала. Я понимала, что выдаю себя слезами перед Августинчиком, что Страшила будет на меня злиться, но ничего не могла с собой сделать. Я люто ненавидела и запрет говорить, и себя за свои неподвижность и бессилие.
Мой боец случайно выхватил взглядом капли на открытом участке рикассо и вздрогнул. Он достал из кармана платок и попробовал незаметно для Августинчика вытереть клинок. Потом, видимо, рассудив, что могут испортиться ножны, вытащил меня наружу — но тут уж я не смогла больше сдерживаться и разрыдалась в три ручья.