— Ну что же ты делаешь… — произнёс Страшила бесконечно усталым голосом и рванул воротник. — Да неужели же это так сложно — молчать и держать себя в руках? Зачем ты меня подставляешь?
Августинчик смотрел на нас. Мой боец бросил меня на матрац и подошёл к окну, схватившись за виски.
— Я не могу не плакать, — ответила я сквозь слёзы. — Потому что это бесчеловечно.
— Это — нормально! — крикнул Страшила, ударив раскрытой ладонью по витражу, так что стёклышки жалобно звякнули. — Есть преступления, которые караются смертью на костре, и это — нормально!
Я чуть не назвала его в лицо кромешником.
— Ты ещё добавь, что нормальные люди — те, которых не интересует то, что их не касается, — подсказала я с горечью.
— Дина, опомнись наконец! — крикнул Страшила в ярости. — Да есть ли у тебя хоть капля совести? С какой стати ты меня вынуждаешь говорить в защиту какого-то подлеца, становиться публично на его сторону? Как ты можешь меня на это толкать, зная, что мне вслед потом будут плевать, считая, что я такой же, как он? Как ты смеешь требовать от меня подобной жертвы, чем я это заслужил? Ты ради какого-то подонка без чести хочешь отнять моё доброе имя: ты понимаешь ли, что оно для меня значит?
— Больше, чем должен значить симулякр, но понимаю, что ты не можешь иначе, — отозвалась я мрачно. — Послушай… давай тогда ты принесёшь меня туда и оставишь. Я сама скажу всё, что нужно. Мне-то, наверное, легче будет уговорить присутствующих создать прецедент. Хотя я даже тебя не могу уговорить… и всё-таки обязана попытаться.
— По-моему, ты просто сошла с ума, — холодно сказал Страшила.
— Может быть, — не стала спорить я и поглядела на Августинчика. — На вашем безумном Покрове очень сложно сохранить рассудок. Боец, я не шучу, отнеси меня туда. Я всё равно не смогу быть после этого твоим мечом, прости.
По лицу Страшилы было видно, что он только уверился в том, что я безумна.
— Дух святой, пожалуйста, верни мне моё тело, — взмолилась я вне себя от отчаяния. — Наплевать на всё, разберусь как-нибудь или хоть попытаюсь, а иначе я никогда больше не смогу себя уважать!
— Дина, замолчи, — внятно произнёс Страшила, весь белый от гнева. — Даже в шутку о таком не молись.
— Ты думаешь, что для меня это шутки? — я чуть не потеряла голос от ужаса, что он совсем, совсем меня не понимает, а секунды уходят. — Думаешь, мне сейчас есть время шутить? Если я ничего даже не попытаюсь сделать, я себя потеряю, я жить после этого не смогу! Думаешь, я бы просила тебя пойти туда, если бы могла двигаться сама? Думаешь, мне весело двигать тебя, как ферзя по доске, а самой лежать хуже беспомощного шахматного короля? Я как парализованный шахматист, как разрядившийся Электроник, у меня отняли моё тело, отняли право выбирать, куда идти, и я не знаю, как его вернуть! Да я бы душу отдала без сожаления, чтобы лично со всем разобраться!
Страшила вытащил меня из держателя и коротко вытер клинок тканью.
— Дина, я-то, если что, выдержу, — сказал он спокойно. — А ты сама готова видеть то, что предсказала Ворониха?
— Не будет ничего, что предсказала Ворониха! — взбесилась я. — Ты что, смеёшься? Ты видишь, как меня корёжит от мысли, что сожгут незнакомого мне человека, преступника, и думаешь, что я буду молча смотреть, если кто-то покусится на тебя? — Страшила резко засмеялся. — Да никто тебя даже пальцем не тронет! Если что, толкну лихую речь, и тебе ещё станут оказывать почести, как первому на Покрове гуманисту.
Страшила засмеялся ещё громче, закинув голову. Он стоял, поправляя ремень, и смеялся, глядя на меня почти с ненавистью: и я поняла, что всё-таки убедила его.
— Выпрямись, — резко обратился он вдруг к Августинчику. — Что это такое, сидишь, как вопросительный знак! — Это было одно из любимых выражений моей мамы, и меня от него пробрала внутренная дрожь. — Иди к себе, я ухожу.
— Эй, а меня ты что, с собой не возьмёшь? — возмутилась я, видя, что он подошёл к двери.
— Не лезь не в своё дело! — процедил сквозь зубы Страшила. — Добилась же своего, чего ещё тебе нужно от меня? Ты в этике вообще ничего не смыслишь! Тебе надо, чтобы мне дали высказаться или сразу послали?