— Я не отпущу тебя туда одного. Ты хочешь, чтобы я и впрямь тут с ума сошла, думая, что да как?
Я прекрасно понимала, о какой «этике» толкует мой боец: ещё опыт генерал-полковника Анатолия Романова продемонстрировал мне, что на мирные переговоры лучше ходить без оружия, чтобы расположить к себе другую сторону. Но только тот же опыт показывал и степень риска для подобных успешных переговорщиков. И на такое я точно не подписывалась: лежать в тихой безопасной комнатке и гадать, что происходит в лабиринте!
— Ну значит, я никуда не пойду, — зло отозвался Страшила. — Я не собираюсь попусту унижаться.
И он правда опустился на матрац и снова глянул на часы.
Было без десяти шесть. Небо было ещё светлым и таким чистым, словно кто-то задался идеей сделать из него яркий контраст атасу, творимому людьми под этим небом.
— Послушай, — сказала я, почти не владея собой, — я ведь сейчас закричу в голос.
— Давай, — хладнокровно согласился Страшила и уставился на меня даже с каким-то интересом.
Я помолчала, считая про себя до пятнадцати; десяти оказалось мало.
— Ну поставь себя на моё место, — взмолилась я. — Тебя я прошу пойти туда, просто потому что сама не могу. Но если ты оставишь меня в комнате, то я сойду с ума, тревожась за тебя и гадая, что там происходит. Пожалуйста, возьми меня с собой, я же двинусь иначе при любом раскладе!
Страшила медленно выдохнул сквозь зубы и ткнул пальцем в Августинчика:
— В переходе постоишь с ней, чтобы она успокоилась?
«В каком ещё переходе?» — подумала я с недоумением, однако вслух ничего не сказала.
Мой боец, не дожидаясь ответа, резко поднялся.
— Ну, быстрее говори! — нетерпеливо крикнул он. — Да не бойся, там, в переходах, все такие же блаженные, как она. Не обидят.
Августинчик, по-моему, немного ошалев, кивнул. Я бы тоже ошалела, если бы на меня свалили такую ответственность.
Страшила резко вдвинул меня в ножны, запер дверь, и они с Августинчиком быстро направились в сторону девятисотых номеров — в сторону столовой. «Переход — это, наверное, тот, который ведёт в столовую», — догадалась я.
К виску Страшила меня не прижимал и вообще нёс на весу, стараясь даже не смотреть в мою сторону. Я почти физически чувствовала его ярость. «Может, я зря всё это затеяла?» — невольно подумала я.
Остановились мы в переходе на втором этаже; я помнила, что в столовую можно было пройти со всех семи этажей, но со второго, видимо, открывался один из лучших видов. Стены здесь состояли из витражных стёклышек в изумрудно-аметриновой гамме, но часть стёкол на уровне глаз, особо крупные, напоминавшие формой поставленный на вершину квадрат, были прозрачными, и я предположила, что их установили, чтобы сквозь них было удобно смотреть на увлекательные зрелища вроде сожжений.
Вид отсюда открывался весьма фактурный, как будто кадр фильма. Справа была часть лабиринта, полная воинов-монахов, кандидатов и, между прочим, огромного количества несовершеннолетних и даже маленьких детей; они жались друг к другу прямо как пчёлы на летке в период цветения липы (пчеловод дядя Вениамин показывал как-то в детстве). Слева высилось здание столовой нашей клешни. Симметрично ей вдалеке виднелась другая столовая; и точно по воображаемой линии, проведённой от стыков между столовыми и переходами к ним, располагались семь столбов — причём на ступенчатом возвышении, чтобы было лучше видно.
Со стороны поселения толпились местные. Ни одной женщины, разумеется, не присутствовало, но, возможно, если бы им дали законное право выходить из дома, они бы тоже с радостью пожаловали.
Вообще, насколько я видела, ещё не было ни администрации, ни предполагаемой жертвы: то есть мы пришли, в принципе, рано. Но зрители-то уже явились.
Меня вдруг охватила страшная, абсолютная убеждённость в провале. По факту выходило, что против существующей практики возражала только я одна; остальные, включая Страшилу, считали её нормальной и обоснованной.
Может, стоит отменить всё, пока не поздно? Одна ласточка весны не делает; а я, спринтер с коротким дыханием, ещё и других за себя подставляю… Я чуть было в самом деле не сказала, что передумала: ну его, к чёртовой матери, этого парня, сам виноват, пусть отвечает за свои поступки… Я глянула в стёклышко и снова увидела столбы на ступенчатом возвышении. И смолчала, хотя мне было так страшно, что прямо-таки начинало мутить.