«Я — верю — в человека, — твёрдо объявила я себе, пытаясь выкинуть из памяти Стефана Орловского. — Они люди, у них тут неплохой уровень гражданской сознательности: того же прокурора они знатно угостили спитым чаем. Здесь же не Арканар. Здесь цивилизованное общество…»
Мимо прошёл и дружелюбно кивнул Страшиле тот самый монах с добрыми глазами, похожий на Белу Куна. И мне стало ещё хуже. Цивилизованное общество… Двадцатый наш век, двадцатый, а какой террор, творимый гражданами просвещённой Российской империи… А убийство Каддафи — двадцать первый век?
«Вы же люди! Бейте их, бейте!» — мало кто слышал его за рёвом толпы…
Я не сразу заметила процессию, движущуюся от главного здания монастыря среди высаженных елей. Катаракту я определила по лёгкому золотистому отсверку его воинской куртки. Когда он приобернулся к одному из сопровождавших его воинов, я заметила у него за спиной знакомые тёмно-карминовые ножны. Четверо бритоголовых, как всегда, шагали совсем рядом с ним, а всего здесь было человек двадцать.
Меня начало внутренне знобить от мандража.
— Вот сюда встань, — тихо велел Страшила Августинчику. — Если я тебе доверю меч, ты можешь мне поручиться честью за его сохранность?
Я чуть было не крикнула ему в лицо всё, что думаю о нём и о таких вот предложениях. Ну кто ребёнку говорит подобные штуки, да ещё в настолько страшной форме? Ну, отнимет у него меня какой-нибудь великовозрастный отморозок, и потом что, вены вскрывать, что ли? Но мимо как раз проходила беспечно похихикивавшая группа подростков, и я вынуждена была молчать и беситься, потому что Августинчик, конечно же, серьёзно кивнул.
— Руки вот так поставь, — по мне, Страшила сделал вид, что держит воображаемый саксофон, удерживая меня правой рукой за ножны. — Вот здесь перехватывай… умница. Не тяжело? Так и держи.
— Ты идиот, что ли? — зло прошипела я, воспользовавшись тем, что вокруг как раз никого не было. — Он ведь, чего доброго, так и будет держать. И руки не перецепит, если устанет!
Я просто кипела от ярости. Сокол мой — ничем не лучше тех мальчишек из рассказа Пантелеева «Честное слово»! И ещё я злилась из-за много чего другого, только вот высказать всё это было нельзя, и меня так и колотило от бешенства.
Страшила глубоко вздохнул.
— Перецеплять можешь, конечно, — обратился он к Августинчику, устало коснувшись виска, — просто держи за ножны… обеими руками, чтобы не было тяжело. Дина, я знаю, что бесполезно брать с тебя клятвы и слова. Но если я тебе хоть сколько-нибудь дорог, молчи.
— Даю слово, что ни слова не произнесу, пока не вернусь в комнату, — заунывно произнесла я скучным шёпотом старого больного пономаря, чтобы он не беспокоился.
Страшила скептически посмотрел на меня, видимо, что-то заподозрив по тону, а затем снова перевёл взгляд на Августинчика.
— Ты мне честью за неё поручился, — сказал он жёстко. — Она может начать убеждать тебя выйти в лабиринт: не слушай. Ни при каких условиях не выноси её туда. Что бы ни случилось. Только если тебе велят отдать… отдай. Ты меня хорошо понял?
Августинчик кивнул.
— А ты имей в виду, Дина, что если уговоришь его нарушить слово, то просто подставишь его вместо меня, потому что честь в таких случаях требует совершить самоубийство, — объяснил Страшила сквозь зубы, глядя поверх нас в окно.
Я с удовольствием ответила бы ему, что считаю весь их орден сборищем психов-суицидников, помешавшихся на идее чести, но, поскольку уже пообещала не произносить ни слова, промолчала.
Мой боец отвернулся и зашагал прочь по переходу. Впрочем, на самом деле Страшила оказался предусмотрительнее, чем я полагала, и его фокус с поручительством Августинчика был скорее психологическим трюком: он вдруг остановился рядом с одним из воинов-монахов, стоявших в переходе и тоже смотревших в прозрачные стёкла, они пожали друг другу руки и быстро заговорили вполголоса. И, по-моему, Страшила сказал ему что-то насчёт нас, потому что этот парень посмотрел в нашу сторону и кивнул. Он показался мне немного похожим на доцента Андрея Сушенцова, к которому я тайком ходила на лекции (вообще он вёл занятия у магистрантов с факультета международных отношений, но слушать его было очень интересно, так что иногда я позволяла себе смешиваться с толпой международников), и это почему-то вселило в меня странную уверенность: как будто далёкая Земля вдруг ободряюще подмигнула мне. Впрочем, признаться, за себя я и так не тревожилась: у меня было почти физическое ощущение собственной неприкосновенности — такое, говорят, приходит к каждому депутату вместе с его ксивой. А вот за Страшилу…