Где, где моё человеческое тело, почему мне не дают возможности действовать самой?
«Ничего же, — подумала я с яростной безысходностью, — это недостаток, но и преимущество. Ведь будь я человеком, мне нельзя было бы и ступить на территорию этого вашего муравейника. А я поющий меч, уникум, реликвия, в этом, как выразился бы Жириновский, моя прелесть».
Пока что я мрачно решила считать себя оператором, разработавшим линию поведения агента Страшилы, вроде Елизаветы Зарубиной, в девичестве Розенцвейг (размышления о том, как я ненавижу шпионов и их операторов, я отложила на потом). Но если вдруг будет реальная опасность, то я, разумеется, вмешаюсь. Я с ходу, ещё когда Страшила наставлял Августинчика, заметила лазейку в его словах: «если велят — отдай». Он-то, наивный, явно имел в виду, что если его арестуют, то вроде как Августинчик может отдать меня соответствующим товарищам. Ну а я вот просто обращусь к воинам-монахам, которые стоят рядом, и попрошу их, чтобы они прямо велели Августинчику передать меня им. И ему объясню, если он сам не поймёт, что это действительно надо и ничего он не нарушит. Если, конечно, он перепугается и вцепится в рукоять, будет очень скверно… Ну, значит, придётся объяснять чётко и понятно… и при этом быстро.
«Идёт всё-таки мужчинам форма, — меланхолично подумала я, рассматривая собравшихся внизу зрителей. — Даром что куртка, как бутерброд, а всё равно стройнит, особенно перетянутая ремнём. А то-то было бы весело посмотреть на местную службу! Надо будет уговорить Страшилу принести меня как-нибудь в здешнюю часовню».
Вот в этом вся я. Над нами висит дамоклов меч, сейчас кого-то будут сжигать, а я размышляю, как увлекательно было бы поглядеть на взрослых мужиков в шёлковых подризниках.
Вся правая сторона перехода уже заполнилась жадными до зрелищ товарищами. Сквозь цветные стёкла тоже было видно, что происходит, но все, конечно, старались пробиться к прозрачным фрагментам. Я забавлялась тем, что рассматривала происходящее за окном сквозь разные стёкла: жёлтые, фиолетовые, изумрудные, бесцветные — и мир странным образом менялся, как будто там было четыре разных мира и в каждый открывалось отдельное окно. «Возьму я стекляшку зелёного цвета — и сразу зима превращается в лето, — меланхолично процитировала я про себя, вспоминая Дугласа из рассказа Рэя Брэдбери. — Нет, выбор именно крупных прозрачных фрагментов явно не случаен: больше я нигде в монастыре такого не видела. Смотрите, как призывал граф Монте-Кристо, ибо клянусь вам, на это стоит посмотреть… Но для него-то хоть нормально быть психом; как говорил доктор Ливси, если человек три года грыз ногти на необитаемом острове… а тут тюрьма и далеко не три года, а все четырнадцать лет. Плюс он тешился веществами. А вам-то, парни, чего не хватает в вашей жизни, вы же не в тюрьме и не на острове? Толпа зевак сомкнулась около помоста — хоть ты ещё не мёртв, для них уже ты труп. Никто из них не верит в чудо… для них твоя мучительная смерть — удачно приготовленное блюдо… которое так хочется им съесть».
При сильном волнении мои мысли превращались в мешанину надёрганных отовсюду цитат.
За окном всё происходило без лишнего пафоса и демократично, никаких там тронов с балдахинами и опахалами для великого магистра: он вместе с пришедшими с ним бритоголовыми просто встал в первый ряд, заложив руки за спину. Да и преступника я, если честно, узнала не сразу: самый обычный воин-монах, в чёрном, руки не связаны — разве что на нём не было ремня; собственно, именно так я его и идентифицировала. Он был без меча, но я не могла назвать это показателем: у половины стоявших в лабиринте воинов не было оружия. Хотя, опять-таки, многие держали мечи на надплечье, а некоторые особо отмороженные ещё и прижимались к ним висками — на холоде-то! Впрочем, ясно, что мозги они уже давно отморозили, потому что здоровый вменяемый человек не пойдёт любоваться на подобное.
И этот воин-монах, которого вывели вперёд двое бритоголовых (нам всё это было отлично видно), повернулся лицом к главному зданию монастыря, сиречь на восток, в профиль к нам, и принялся расстёгивать куртку — спокойненько так, сверху вниз, начиная от горла. То ли это полагалось делать, обратясь на восток, то ли надо было встать лицом к магистру и братьям по ордену, то ли он случайно так повернулся… И он опять-таки абсолютно невозмутимо снял куртку, сложил её и положил на снег.