Я задумалась, может ли человек, настолько хладнокровно идущий на смерть, быть способен на подобное преступление. Или у него тоже просто установка — что так надо, что так положено?
Августинчик держал меня вырезом ножен к прозрачному окошечку, любезно заботясь о том, чтобы мне было лучше видно. Я жалела только, что не вижу его лица.
Дрова у центрального столба чем-то полили: мне стало интересно, вода это или, например, керосин. И вот тут мы с Августинчиком, по-моему, оба вздрогнули, потому что в лабиринт вышел Страшила. Я-то, ясное дело, узнала бы его даже со спины, не то что в профиль. И в принципе, не заметить его было сложно: Страшила направился прямо к этому бедняге, причём не стал расталкивать собравшихся воинов-монахов, а зашагал по свободному пространству перед своеобразными рядами зрителей. И почему-то было видно, что он оказался там не из-за того, что подыскивал место с обзором получше; а может, я подумала так, просто потому что знала, что именно намеревается сделать мой боец.
Катаракта тоже заметил Страшилу и повернулся к нему всем корпусом. «Небось гадает, чего ещё ждать от этого сумасшедшего», — вяло съязвила я про себя. И бедняга-осуждённый, выделявшийся теперь форменным светло-терракотовым свитером, тоже повернулся. Да все, по-моему, заметили человека, который шёл вдоль естественным образом выровнявшихся шеренг, как этакий замечтавшийся подпоручик Ромашов.
Страшила остановился рядом с осуждённым, посмотрел то ли на великого магистра, то ли на собравшихся зрителей и заговорил.
Слов его сквозь витраж не доносилось, и не я одна почувствовала при этом глухую ярость и отчаяние: воины-монахи, собравшиеся в переходе, почуяли, что происходит что-то интересное. Часть кинулась в столовую — явно чтобы выбраться через неё в лабиринт, посмотреть и послушать, а самые лихие и нетерпеливые принялись открывать изумрудно-аметриновые форточки. Дело осложнялось тем, что они были чем-то замазаны, как фрамуги у нас на Земле зимой, и эту замазку отдирали с помощью ногтей и отборного мата. У кого-то оказался кинжал милосердия, и его безжалостно затупили, зато все форточки оказались открытыми. Августинчика оттеснили было назад, но он, как абсолютно нормальный мальчишка его возраста, неизвестно как пролез к окну и — я не поверила своим несуществующим глазам — забрался по свинцовому каркасу витража наверх. Нет, по металлическим узорчатым оградам и мне приходилось лазать. Но тут же стёклышки, в этих просветах! Там носок нормально не поставишь! А Августинчику приходилось ещё и удерживать меня правой рукой! Однако факт оставался фактом; и свинцовая основа витража была, видимо, откована на совесть, потому что она выдержала наш вес. Августинчик замер, уцепившись за окно левой рукой, а правой держа меня так, что мне был обеспечен восхитительнейший обзор через форточку.
— Спасибо, — сказала я ему шёпотом на очень высокой частоте, и он чуть не сорвался вниз от неожиданности.
Пока Августинчик устраивался поудобнее, я при случайном ракурсе заметила, что парень, похожий на доцента Сушенцова, оказался рядом с нами — очевидно, чтобы не выпускать нас из вида.
— Чего он там, не понимаю… — пробормотал он. — Не говорил тебе Страшила, что он собирается делать?
Вопрос был явно адресован Августинчику, и я не могла увидеть, какая на него последовала реакция. Да это меня и не особенно интересовало: я смотрела на Страшилу.
Мы так и не услышали, что он говорил; что бы это ни было, оно вызвало гробовое молчание.
— Не понял: ты выступаешь против сожжения как наказания за насилие над женщиной? — наконец громко осведомился один из воинов. — Наводит на размышления!
— Себе соломку подстилаешь, брат? — ехидно поинтересовался кто-то.
Шутка удалась: почти все присутствующие залились вполне искренним оскорбительным смехом. И осуждённый тоже. Не смеялись — это я видела — великий магистр и большинство бритоголовых в первых рядах. Страшила стоял абсолютно спокойно, только чуть опустил голову и, видимо, глянул себе под ноги. Я не могла различить выражение его лица, но было несложно догадаться, о чём он думает: что он отлично знал, какая реакция последует на его выступление, и, если бы не проклятая Дина, ни за какие коврижки не пошёл бы позориться…