— Нет же, — сказал Страшила безмятежно, когда смех утих, — ты невнимательно слушал; я выступаю за отмену этого вида казни как такового. Потому что никто не заслуживает огненной карты, что бы он ни совершил.
И говорил он хотя и спокойно, но громко, и мы все это тоже услышали. Я напряжённо ждала реакции окружающих; все молчали. Я не смогла понять, было ли их молчание одобрительным или нет.
«Как бы подобрать оптимальный момент — чтобы и моего бойца не подставлять без надобности, обнаруживая, что у него поющий меч, — сумрачно размышляла я, — и в то же время не прозевать момента, когда — и если — понадобится моё вмешательство. Пока всё-таки подожду… Но если что — надо будет говорить быстро, разборчиво и горячо. И без демагогии. Что-то вроде: товарищи, у меня послание для великого магистра от духа святого! Велите пацану отдать меня кому-нибудь и отнесите меня в лабиринт, вопрос жизни и смерти! Вот именно так и скажу; и это только пока звучит забавно, а тогда будет совсем даже не смешно. А в крайнем случае просто заору во всю голосину».
Народ, что называется, безмолвствовал. «Ну, уже хорошо, — подумала я с возрастающей надеждой. — Сейчас кто-то из них скажет: а почему бы и нет, мужики? Сегодня их, завтра нас! А завтра — это другое название для сегодня; давайте возьмём и отменим это варварство…»
И тут со стороны, где стояли местные, раздался такой негодующий шум, что я даже ошалела от удивления. Да что они, скоты, выступают за сохранение костров?
Понять что-то в этом рёве было сложно, однако через некоторое время внутри толпы возникло некое организованное движение, и местные начали обличающе скандировать какую-то фразу. Я не сразу разобрала, что они кричат.
— Прикрываете своих! — яростно ревели собравшиеся зрители и ещё вразнобой орали что-то неразборчивое.
Катаракта подошёл к Страшиле и что-то ему сказал; мой боец равнодушно пожал надплечьями и опустил голову. Я молча злобствовала, жалея, что не слышу, что там происходит. А потом магистр абсолютно хладнокровно зашагал к скандирующей людской массе, поднявшись на возвышение у столбов; и местные как-то почти разом притихли. К четверым бритоголовым, сразу последовавшим за Щукой, начали присоединяться некие свободные радикалы, так что в итоге его сопровождала приличная группа воинов-монахов.
— Кто это тут такой смелый? — резко осведомился Катаракта.
Мне вдруг пришло на ум, что я будто бы смотрю спектакль на сцене со впечатляющей массовкой. Возможно, именно поэтому мне было не очень страшно, и я даже позволяла себе шутить. Вот сейчас, скажем: разве не отличный способ говорить с населением — лицом к лицу, в стиле Габриэле д’Аннунцио — только балкона не хватает? И такой же по-фашистски неравноправный при внешней демократичности. Кто тут утверждает, что чернорубашечники крышуют своих, шаг вперёд! Сухари посушили уже?
Я думала, никто не ответит. Но нет: к магистру возмущённо вышли пятеро, и один из них, что меня изрядно повеселило, был сильно похож на Зюганова. Именно мешковатой фигурой и манерой двигаться; на таком расстоянии я не могла поручиться за черты лица.
— Это просто балаган, — заявил второй, высокий. — Вы для нас всё это разыгрываете, чтобы отмазать вашего от костра.
Я прикинула, на кого похож он, и решила, что на нашего бывшего соседа Витьку, которого мы называли алкологиком. Когда-то он профессионально преподавал логику в каком-то московском университете, а потом судьба забросила его в Екатеринбург и заставила спиться. У него были такие же рваные, порывистые движения.
— Известно же, ваш орден своих не выдаёт! — вызывающе добавил «Витька».
И в следующий момент у меня мурашки прокатились по кромке, потому что все эти чёрные фигуры внизу, воины-монахи в нашем переходе и где-то наверху — истово подтвердили ему хором:
— Даже богу!
Как гром прогремел.
Это было страшнее, чем воинственное «Ура» на нашем параде.
Я решила в будущем поразмыслить над этим кличем. Мне ещё было понятно, когда в религиозном обществе в качестве некоего кредо принимали формулу: «Во имя бога — именем его». Или «К вящей славе божией». Но это: «Орден военного монашества своих не выдаёт — даже богу»?
С другой стороны, бог тут по факту — просто светская власть… а вовсе не всякая власть от бога, товарищ апостол Павел, это уж точно…