— А дальше что? — обличительным тоном спросил мужик, похожий на Зюганова. — Вы своих не будете сжигать, а всех, кто не в ордене, продолжите. Что, не так?
— Повтори мне, что конкретно сказал воин-монах, — сурово скомандовал Катаракта и зачем-то потрогал эфес меча за правым надплечьем.
Вытащить его он всё равно не смог бы, но, возможно, те пятеро об этом не знали, как и я когда-то. Да и в целом это выглядело как недвусмысленная угроза. А могло быть и так, что у магистра был поющий меч, и он шипел шёпотом что-то яростное, а Щука пытался унять его успокаивающим прикосновением.
— Да он много чего наболтал… — хмыкнул человек, похожий на нашего алкологика Витьку.
— Болтаешь здесь ты, а в моём ордене — разговаривают! — на весь монастырь крикнул Катаракта, не скрывая гнева. — Или ты от страха забыл, перед кем стоишь? Повтори мне внятно, что именно сказал воин-монах, и для твоего же блага проявляй к нему уважение!
Моя бабушка очень любила смотреть «Поле чудес». И если я по какой-то причине оказывалась в той же комнате, то меня больше всего веселили моменты, когда Якубович просил участников повторить задание. «Бабуль, а какое задание-то?» — спрашивала я, сама уже заинтересовавшись после трёх вконец отмороженных ответов. «Да прослушала…» — отвечала бабушка, вытирая выступившие от смеха слёзы.
«Витька» молчал. Четверо вышедших с ним уже были не рады, что сунулись; они, не скрываясь, дёргали его за рукава и что-то шипели. «Да, здесь какая-нибудь Human Rights Watch не зафиксирует нарушения ваших неотъемлемых прав, — подумала я, пытаясь справиться со странным чувством — то ли ехидством, то ли горечью. — Здесь сам справляйся, как знаешь…»
— Он сказал, что против сожжения как вида казни, а вы пятеро вышли сюда, то есть выступаете за её сохранение? — требовательно спросил Щука, не дождавшись ответа. — Номера!
«Витька» единственный не смутился.
— А для нас её и так сохранят, — проговорил он дерзко, переступил оградку и одним движением закатал левый рукав. — Вы же только своих всегда защищаете. Смотри вот, хоть через стекляшку! Засучивайте рукава, всех не пережжёшь, — вызывающе обратился он к своим четверым товарищам.
Но те что-то не спешили следовать его примеру. Видимо, они хорошо умели считать и смекнули, что семи столбов как раз хватит и на них всех, и на осуждённого, да ещё один останется для того же Страшилы.
Я удивлялась поразительной, как в театре, слышимости, благодаря которой я разбирала все реплики… и вдруг поняла: да ведь это место наверняка специально строили так, чтобы была хорошая акустика…
Бритоголовые — не из личной охраны Катаракты, но тоже с золотым отблеском на ремнях — подошли и подчёркнуто внимательно посмотрели на выжженный номер. А потом, не говоря худого слова, спокойно схватили «Витьку» за руки сзади и потащили в сторону лабиринта. Мне сверху было видно, что они как-то ловко его придушили, так что он не издал больше ни звука. Четверо его дружков с поразительной быстротой растворились в толпе.
Я не могла понять, сочувствую я «Витьке» или нет. Он ведь, этот народный заступник, по факту вообще-то высказывался за человеческие сожжения!
Магистр повернулся к местным спиной, как бы не желая удостаивать их больше своим вниманием. Стояла гробовая тишина.
— Вообще-то, — произнёс Катаракта с отчётливой усмешкой в голосе, — защищаем мы и вправду только своих; и мне любопытно знать, что думаете вы все. Чего вы хотите, дети мои? — Он обводил нас взглядом, и почему-то не было смешно, что двадцатисемилетний парень говорит: «дети мои»; и у него во всём облике сквозило что-то такое одухотворённое и даже фанатичное, что мне стало не по себе. — Нравится вам веселить своей смертью весь этот сброд? Вот святой брат Страшила говорит, что никто не заслуживает умереть на костре. А ты как полагаешь, святой брат Коряга, заработал ты себе на огненную карту?
Он говорил с нескрываемой насмешкой, и я поняла, что он обращается к бедняге осуждённому.
— Куда деваться, — с такой же насмешкой отозвался тот. — Давайте сжигайте уже, замёрз, как собака!
— Успеешь погреться, не торопись, — хмыкнул магистр. — Что думаете-то, воины-монахи, надежда и опора страны? Способна без огненных карт наша республика процветать и благоденствовать? Я не про этих, у них свой путь, — он махнул себе за спину, не оборачиваясь. — Нам-то с вами какая разница, очистит нас огонь от прегрешений или нет, если меч уже сломан? Или разница всё-таки есть?