Он почти открыто смеялся, а я не могла понять: чего же хочет он сам? Чего добивается Катаракта, какого ответа ждёт?
Я всегда по-рейстлиновски считала, что если ты можешь дать явлению имя, если понимаешь, как оно работает, то оно не имеет над тобой власти. Но от осознания, что тебя затягивает на свою орбиту харизматический лидер, от попыток «препарировать» его жесты, положение тела и собственно его харизму не становилось проще. Я вспомнила, как с недоумением смотрела на того же Гитлера, не в силах уразуметь, как можно было воспринимать его всерьёз, как люди ухитрялись не ржать в голос над ахинеей, которую он орал. А просто одно дело — видео на ютубчике в мягком кресле, когда ты твёрдо знаешь, как всё потом обернулось. И совсем другое — чувствовать, как тебя самого подхватывает какой-то непреодолимой волной и тащит неизвестно куда…
Теперь я, пожалуй, могла бы ответить Иуде из Jesus Christ Superstar, почему Иисус не мог произносить Нагорную проповедь по телевизору…
— Проведём референдум, — сказал Катаракта, усмехаясь, словно бы хорошей шутке. — Если душа ваша в согласии с текущей практикой, освящённой столетиями, если хотите сохранить всё, как есть, ступайте к правой клешне, — он указал направление рукой, чтобы исключить ошибку, потому что для него-то эта клешня была слева. — А если считаете, что система наша несовершенна и нуждается в реформировании, и хотели бы изменить её, ступайте к левой клешне. — Он указал в нашу сторону. — За сохранение костров — туда; за отмену — туда. Кто со второго раза не понял, пусть не стесняется и поднимет руку, я повторю: чай, не экзамен. — Послышались смешки. — И да поможет вам дух святой принять правильное решение. Идите, помогите им.
На последней фразе он махнул рукой своим золотобляшечным, и я сначала с ужасом подумала, что они сейчас будут утаскивать, как «Витьку», тех, кто примет решение, которое окажется не по нраву магистру. «Когда бы и как бы тебе ни пришлось с пути оступиться, ты увидишь сам, как эти люди курс твой исправят и смело растащат баграми твой загоревшийся череп»…
Но они всего лишь рассыпались по толпе и, судя по тому, как размашисто указывали на клешни, просто повторяли слова Щуки тем, кто с первого раза не услышал или не понял. Желающих поднимать руку и переспрашивать самого магистра не нашлось.
Я смотрела на это сверху, боясь потерять сознание от напряжения. И, честно говоря, я совсем уже перестала понимать, что происходит. Щука что, может на раз-два отменить сожжения как высшую меру для адептов своего ордена, если они того пожелают? А чего он тогда раньше не объявил такой вот «референдум»?
Но когда воины-монахи, напомнившие мне вдруг чем-то тараканов, наглядно обозначили свой выбор, в буквальном смысле слова «проголосовав ногами», я догадалась, что Катаракта просто ничем не рисковал.
Я убеждала себя, что здесь в основном собрались те, кто хотел бы посмотреть на казнь, что выборка нерепрезентативна. Что наверняка кто-то вообще не расслышал, что ему предложили, и решил пойти с большинством. Но глядя на три десятка парней у левой клешни, я остро захотела навсегда выключиться, чтобы не принадлежать больше к этому таксону.
И хотя Катаракта не спрашивал мнения местных, они тоже почти все сгрудились у правой клешни, только с внешней стороны. Чисто по-человечески я, наверное, их понимала: они ненавидели этот орден… и наверняка завидовали, что его адептам Щука пусть для вида, пусть для издёвки, но может предложить выбрать амнистию…
Впрочем, амнистию ли? Может, он просто заменил бы сожжения на что-то похуже? Считай, тоже реформирование системы…
— Моль небесная, — с досадой провыл за нами «доцент Сушенцов». — Я же даже вниз спуститься не могу, обещал тебя не оставлять. И тебя, несовершеннолетнего, подставить не хочется. Ну я Страшиле покажу! Скотина!
«Стой уж лучше тут, парень, я запомню твоё доброе намерение, — подумала я. — Вас так мало, что я всех запомню…»
Может, причина в том, что мой боец говорил слишком уж спокойно и бесстрастно, а в этой ситуации нужно было обратиться к эмоциям слушателей? Я-то бы, конечно, выстроила выступление иначе… впрочем, я не была уверена, что на месте Страшилы вообще выдала бы что-то связное перед лицом такой толпы. Более того, я сильно подозревала, что всё, на что меня хватило бы, — это упасть магистру в ноги и заголосить на весь монастырь, умоляя его смилостивиться. Вот только как бы это не оказалось более действенно, чем сухое выступление моего бойца: так-то власть имущие любят, когда перед ними пресмыкаются…