— Только огонь способен очистить душу, и только такая жестокость способна остановить неверующих от совершения преступления, — проворчал кто-то в нашем переходе.
Мне очень хотелось возразить, что душу очищают искреннее раскаяние и готовность исправлять свои ошибки, а в определённой парадигме, между прочим, крещение — водой и духом святым. И я порадовалась, что вынуждена молчать. А то, чего доброго, преступников тут начали бы и топить.
— А если осудят невинного? — заспорили с ним.
— Кто невинен, кроме бога? — хохотнул кто-то.
— Дети…
— Так детей мы казним только в одном случае, — заметил какой-то авторитетный суровый голос. — И не можем не казнить, потому что тогда из-за водопада доносов, которых три четверти будут ложные, мы лишимся цвета воинства — самых требовательных и строгих, на которых посыплются доносы из мести. Это ведь всё было…
— Августинчик, — я сначала позвала на такой высокой частоте, что даже он не услышал. — Августинчик! — Он растерянно приблизил меня к глазам. — Чуть-чуть разверни меня, чтобы я видела переход справа.
Он беспрекословно послушался, и я успела заметить, что последнюю реплику произносит пожилой воин-монах с неровно выбритыми висками. По авторитетности его тона я почему-то подумала, что он из бритоголовых. Хотя, может, он просто не бреет голову, маскируется…
— Да, — весело сказал молодой тёмно-русый парень и взъерошил рукой волосы. — Наверное, сожжения необходимы. Но я всё-таки против них.
И он направился по переходу — видимо, голосовать.
— Точно сказал, — поддержали его. — Ни прибавить, ни убавить, крабова палочка…
— Вот вас, которые против, небось и сожгут, чтоб воду не мутили, туда и дорога, — проворчал кто-то с другой стороны.
Я слышала, как в отдалении озлобленно спорят, и вдруг ощутила себя американцем, явившимся насаждать демократию в спокойную, с твёрдыми вековыми устоями страну, часть обычаев которой действительно могла показаться образчиком жестокости и варварства. Но в ходе процесса демократизации общество почему-то начинают раздирать конфликты, льётся теперь уже точно невинная кровь, и только тогда становится понятно, что не следовало опрокидывать улей… Интересно, справлюсь ли я с пожаром, который сама запалила?
А с другой стороны, я-то не насаждаю демократию гуманитарными бомбардировками! И я, и Страшила действуем словом. Это скорее public diplomacy — Алек Росс с Хиллари Клинтон оценили бы. К тому же демократию нам насадить и не удалось: люди-то и впрямь против этой инициативы. Вот это и есть подлинная демократия: все проголосовали, высказали своё мнение — и то, что мнение большинства не совпадает с моим, отнюдь не означает, что оно неправильное…
Здесь я лукавила перед собой, потому что считала, что в данном случае есть всего два мнения: моё и неправильное. Я посмотрела на толпу местных за оградкой, которую они не смели переступать, и мстительно вспомнила, как читала где-то, что во время казней карманники вовсю обчищают заворожённых зрителей — и особенно пикантна эта ситуация, когда происходит казнь вора. На кой чёрт только носить с собой деньги на такое…
Катаракта, стоя на возвышении ближе к левой клешне, глядел на нас с задумчивой улыбкой, сцепив руки за спиной и чуть склонив голову набок.
— Ну, подсчитывать, полагаю, излишне, — сказал магистр насмешливо, и с обеих сторон искренне засмеялись. — Хотя, чтобы не говорили потом, что это злой Щука исказил результаты, лучше для верности всё-таки записать. Мы тогда вас запишем, — он кивнул в нашу сторону, — вы же не возражаете? А то, если записывать тех, много бумаги потребуется.
Они все снова беспечно засмеялись, как будто речь шла об отвлечённой шутке. Я заметила, что магистр повернулся к своему сопровождению и что-то произнёс, но вполголоса, так что за смехом ничего нельзя было расслышать.
— На палевую сразу, что ли? — громко сострили внизу, и хохот усилился.