— Записывай, святой отец Катаракта, — весело крикнул кто-то, — может, нам по этой бумаге повышенное питание выдавать будут!
Я смотрела на этих беззаботно смеющихся людей и не понимала: как они могут так шутить, так острить, так смеяться? Как им ужас не сковывает языки, неужели им не страшно? Я видела, что Страшила тоже улыбается, как будто слова магистра в каком-то смысле внесли определённость в его судьбу, и больше не было смысла индульгировать…
Августинчик прерывисто вздохнул. «Не бойся, маленький, всё будет хорошо», — подумала я рассеянно, вспоминая пророчество Воронихи и соображая, вмешаться ли сейчас или ещё немного выждать. И, увидев, что к нам направились только двое бритоголовых, и впрямь с какой-то бумажкой на папочке, решила всё-таки подождать. Пусть перепишут для меня всех этих местных активистов, буду знать, с кем мне переделывать республику после люстрации, чтобы никто к ним не примазывался. Да и лучше, чтобы столь любимый ими Катаракта всё же показал своё истинное лицо — а я на контрасте выступлю этаким героем-освободителем.
— Магистр распорядился, что номер на руке можете не показывать, — объявил подошедший бритоголовый с папочкой, как-то странно оглядывая группу весёлых орденских диссидентов. — Просто назвать его и основное прозвище, мы запишем. Пальчики тут негде сличить; на вашу честь полагаемся, что не станете вместо себя подставлять другого.
— Могу пятью нулями представиться? — сострил кто-то.
«Может, Щука так даёт им всем шанс передумать, выйти из игры?» — подумала я. Уж я-то, если бы стояла внизу у левой клешни, конечно, назвала бы данные кого-нибудь давно покойного: чай, такого добра тут предостаточно!
Страшила представился не первым, но в первой десятке и, разумеется, честно. Я понимала, что моего-то бойца магистр всё равно запомнил и даже назвал по имени… И однако я смотрела вниз, и меня не оставляло ощущение, что все эти идейные пакостники говорят свои настоящие антропонимы. Ну ладно. Мне же будет лучше, когда я реквизирую их список. Я пристально всматривалась в каждого, пытаясь запомнить прозвища и лица хотя бы в профиль: мне было стыдно, что я заварила всю эту кашу, сама оставаясь в безопасности, и я хотела впечатать себе в память этих замечательных смелых парней. «Интересно, — невольно подумала я, — а если бы Страшила и впрямь верил в то, что говорил, людей на его стороне было бы больше?»
Второй бритоголовый, пока первый записывал, делал то же самое, что и я, цепким взглядом осматривая каждого, но явно по иным мотивам.
Несовершеннолетних эти переписчики населения решили указать в отдельном списке в нижней части листа. На этом месте Страшила поднял глаза и снова уставился на меня без выражения. «Я не дам никому из вас умереть, не бойся, — мысленно пообещала я ему, — уж по крайней мере не сегодня…»
— Августинчик? — тихо произнесла я: да, вроде с частотой угадала. — Когда я тебе скажу, бросишь меня в открытое окно.
У него расширились глаза, он замотал головой.
— Тшшш, как говорят у нас в армии, не жестикулируй головой. Не показывай так явно, что ты меня слышишь, кто-то может обратить внимание. Августин, моего голоса хватит, чтобы отсюда закричать на весь монастырь, у соседней клешни точно услышат. Но если меня у тебя вздумают отнять и сломать, ты ведь не сможешь меня защитить. А я не хочу умирать, не сказав всё, что обязана.
Августинчик упрямо затряс головой. Ну бог с тобой, рыбка золотая, я и так справлюсь.
— Семьдесят четыре, — объявил тот бритоголовый, что записывал. — Все?
— Все, — не задумавшись ни на секунду, кивнул второй, и я заподозрила, что память у него — примерно как у магистра.
Катаракта всё это время стоял на возвышении и негромко беседовал о чём-то с Корягой, как будто бы они сидели в комнате и пили чай. Бедный парень по-прежнему был без куртки: только так я и понимала, что Щука сейчас общается именно с ним. У противоположной клешни невнятно переговаривались.
Магистру передали список, и он безотлагательно просмотрел его. Я напряглась до звона.
— Всё знакомые номера, — констатировал Катаракта с той же весёлой усмешкой. — А внизу отдельно… да, ясно. Что ж, дети мои… вы все сделали свой выбор, пусть и только за себя. Я ваш выбор уважаю, поэтому даю слово, что пока я великий магистр, никому из этого списка огненную карту не выпишут.