Настала такая гробовая тишина, что я без преувеличения услышала бы муху, если бы она осмелилась зажужжать после слов Катаракты.
— Конечно, это вам не индульгенция на то, чтобы беспредельничать, — кротко прибавил магистр, скатывая список в трубочку. — Будете позорить честь ордена — придумаем для вас что-нибудь ещё.
Я смотрела на Катаракту, медленно отходя от шока, и отчётливо понимала, почему покойный Цифра, давая ему характеристику, сказал, что любой в ордене без колебания умрёт за магистра. Я сама… ну по возможности-то, разумеется, постараюсь избежать смерти… но…
Наверное, коллективное бессознательное всё же есть, и оно меня незаметно втянуло.
«Ах вы скоты, — протянула я про себя, подразумевая пессимистов из перехода, и снова впилась в Щуку шалым взглядом, — ладно я в силу земного бэкграунда не жду от власти ничего хорошего… Но вы-то, блин, должны были знать, чего можно ожидать от вашего мастера интриги! С ума тут с вами сойдёшь!»
Внизу у нашей клешни разразились ликующим победным смехом. А вдалеке глухо заворчали — я не могла понять, это воины-монахи у другой клешни, или местные, или же они возмущаются вместе…
— Это что за недовольство? — укоризненно воскликнул магистр. — Разве не сказано: просите — и дано вам будет? Каждому затребованное и дано — кто что попросил. Может, в следующий раз решите попросить что-то иное.
Он снова насмешливо улыбнулся, и я услышала эту улыбку в его голосе; а потом невежливо отодвинул в сторону какого-то упитанного бритоголового, пытавшегося ему что-то втолковать.
— Продрог, бедняга? — без капли сочувствия сказал Катаракта Коряге, который стоял, засунув кисти рук в рукава свитера. — Ну ничего, сейчас исправим. Или, может, передумал?
Тот явно колебался; я видела, как он повернул голову в сторону противоположной от нас клешни. Вот же дикие люди, дают — бери! Как вообще можно отказываться в подобной ситуации, из-за чего ты упираешься: из гордости, боязни насмешек, чувства вины?
«Соглашайся, дурак!» — завопила я мысленно.
Магистр молча ждал ответа, посматривая в нашу сторону.
— Нет, — ответил наконец Коряга очень хрипло.
— Что ж, быть по сему, — подытожил Катаракта. — Возвращайтесь на место, мы тут преступника морозим! Эй, керосина ещё принесите, этот выветрился, пока мы референдум проводили!
Я смотрела на магистра и понимала, что вот он-то, в отличие от меня, действительно умный. Он не проповеди читает, а заставляет людей осознать последствия их выбора, да ещё настолько наглядно и массово. И даже сожжение этого несчастного Коряги, с которым он так спокойно сейчас общался, использует как лишнее напоминание о сути этого выбора…
С другой стороны, у магистра и инструментов влияния побольше, чем у меня: он сказал — и все, не задумываясь, выполнили, а мне одного Страшилу приходится кровью и по́том уламывать на какие-то действия… Я почувствовала невольное раздражение — а затем мне до зубовного скрежета захотелось стать мечом Катаракты: мы с ним таких дел могли бы наворотить…
Внизу началось движение: от противоположной клешни словно бы отхлынула чёрная волна. Облагодетельствованные диссиденты, в том числе Страшила, почти все направились в сторону нашей столовой.
Катаракта сделал шаг, собираясь сойти вниз, но Коряга удержал его; я не сразу поняла, что происходит, и внутренне взвизгнула от радости, решив, что он всё-таки одумался. Где там: этот придурок, оказывается, просто решил попросить благословения — я только так смогла расшифровать движение открытой ладони магистра!
Всюду одни религиозные фанатики! Ну что ж ты делаешь, мужик, ведь я не могу защитить тебя, если ты сам против этого!
Местные за оградкой тем временем, растекаясь кляксой, невнятно зашумели с явным недовольством, и Катаракта резко обернулся к ним.
— Пошли вон отсюда! — крикнул он с яростью, и моей влюблённой душе показалось, что словно бы гром прогремел от его возгласа. — Моё право — делать, что пожелаю, в своём ордене! Жалуйтесь, кому хотите, хоть предвечному хаосу; убирайтесь прочь, я сказал, на ваших глазах и умирать-то тошно!
При виде того, как они все шарахнулись, мне захотелось закрыть глаза от невнятной тоски. Я будто бы услышала в этой ярости отзвук себя: я точно так же кидалась защищать родителей, друзей… братика, пока он был жив; с этой вот яростью атаковала алкашей, разбивших бате лоб бутылкой; с нею же набросилась на двух среднеазиатов, пинавших третьего, именно так я на самом деле и утратила навеки подвижность правой брови; с нею же поклялась немедленно позвонить в полицию и в опеку, если батя только попробует использовать на Димке ремень, и он так ни разу на это и не осмелился. Я понимала, что справедливости на этом свете нет, и моя личная активность не обязывает никого проявлять такую же в моём отношении; и всё равно мне безумно, до боли, до звона в душе этого хотелось… Пожалуй, Страшила был единственным человеком, который вот так же бросался меня защищать: никогда не забуду, как он напал на того богемщика, заполучив наконец тренировочный меч…