Он нерешительно посмотрел на нас, и я с удивлением поняла, что этим взглядом он фактически спрашивает, не выдаст ли его монашек. Даже так? Несмотря на то, что они друзья, знают друг друга много лет, вместе переписывали Великую священную, вместе сидели на экзамене — несмотря на это, Цифра всё равно вопросительно смотрит на Страшилу, уточняя, может ли он на него положиться?
Этот взгляд стал ещё одним штрихом, дополнившим моё представление о местной системе человеческих взаимоотношений. Да я на месте Цифры хлопнула бы друга по плечу, доверительным шёпотом предупредила бы, что если будут интересоваться, то я, мол, всё это время рассматривала в монастыре крабов, и ушла бы, не сомневаясь, что моё алиби обеспечено!
Страшила, к счастью, меня не разочаровал.
— Цифра, ты вообще в своём уме? Мог бы не спрашивать!
— Спасибо, — проскрипел альбинос и пожал Страшиле руку. — Помни, веди себя так, как если бы у тебя был немой меч, а ты бы пытался сделать вид, что он говорящий. И держи себя понаглее, может, так оно будет лучше. Дина, а ты, главное, молчи: это всё, что от тебя требуется.
Цифра дружески кивнул нам и быстрым шагом направился в ближайший проулок, пересекавший улицу, по которой мы шли.
Я одобрительно сфокусировала взгляд на Страшиле, но он этого, понятно, не почувствовал.
— Как мне всё надоело, — пожаловался монашек негромко, дёрнул себя за волосы и неторопливо зашагал дальше по улице.
Монастырь, куда мы шли, совершенно не походил на монастырь в моём понимании. И краба эта сияющая грозная махина не напоминала, хотя, возможно, вид сверху убедил бы меня в обратном. На меня произвели впечатление даже не габариты здания (видали и повыше), а огромные, светящиеся изнутри квадраты витражных окон, которые чередовались с чёрными полосками перекрытий. Витражи здесь компоновались из стёкол всех цветов радуги; они составляли прихотливые узоры, как в калейдоскопе, но сюжетных картин я не увидела ни в одном окне.
Страшила принялся подниматься по широкой лестнице к входу, расположенному на втором этаже. В огромном дверном проёме не было створок, и лично мне он показался похожим на полуоткрытую чёрную пасть, готовую захлопнуться: после картины Брейгеля «Триумф смерти» я воспринимала так двери в любое здание, связанное с отправлением религиозного культа.
Над входом виднелась какая-то надпись, однако было уже темно, и я не разглядела букв. Я хотела уточнить у монашка, что там написано, но он не прижимал меня к виску, а я не решилась задавать вопрос вслух прямо у входа в монастырь, где наверняка сидят какие-нибудь стражники или хоть бабушка-консьержка.
Страшила вошёл внутрь и повернул направо.
Я ожидала увидеть там всё, что угодно, но только не ряд раковин, очень похожих на наши, между которыми находились кадки со светящимися ёлочками и узкие каменные столики с горками льняных полотенец. Полотенечки были довольно чистые и милые, даже с каким-то вытканным узорчиком, но я бы в жизни к ним не прикоснулась: мало ли кто и с какими инфекциями вытирал ими свои лапы?
Монашек положил меня на один из столиков, открыл воду и принялся тщательно мыть руки.
— Обычаи обычаями, а безопасность у нас на первом месте, — объяснил он мне шёпотом.
Я не поняла, что он имел в виду.
— Странно, что у вас не воруют эти красивые рушники и не продают их на базаре местному населению, — заметила я, вспомнив, как в «Жёлтой стреле» Пелевина проводники торговали поездными ложечками, подстаканниками, дверными ручками и прочей полезной дрянью.
Я не без меланхолии дивилась уровню культуры в европейских странах вроде Швейцарии, где рождественскую ёлку могут украсить кристаллами «Сваровски», и никто на них не позарится, а будут только умилённо любоваться. В то же время я могла с ходу назвать пару десятков стран, где люди, освободив наряженное дерево от украшений на высоту человеческого роста, ринулись бы домой за стремянками, чтобы с их помощью срывать кристаллы с верхних веток, а в их отсутствие более сообразительные повалили бы ёлку на бок и очистили бы её до последней иголочки.
Страшила, услышав мою реплику, хмыкнул: