Когда Щука ехидно процитировал: «просите — и дано вам будет», я невольно вспомнила, как он оперировал подобными аргументами, уламывая меня заговорить перед инициацией Страшилы. И сейчас я смотрела на него и с тоской размышляла, насколько он вообще мог быть серьёзен, произнося явный скрипт про готовность защитить кусок железа, если он даст на это согласие. А вдруг он и впрямь тогда не лгал, давая мне гарантии безопасности? Вдруг и в том подвале нас бы действительно не тронули, если бы я заговорила? Ведь в глубине души я понимала, что мой боец прав, говоря, что с ним обошлись очень мягко… В любом случае это надо как следует обдумать, чтобы не подставить себя и Страшилу по моей наивности…
У Августинчика, видимо, затекли пальцы, и, пытаясь поудобнее зацепиться за свинцовую раму, он всё-таки не удержался и соскользнул вниз. Но не смутился и снова полез наверх.
— Не смотрел бы ты, малец, — посоветовали ему сзади с сочувствием. — Раз уж сбежал от группы, шёл бы отсюда. Наглядишься ещё, жизнь долгая.
«Откуда сбежал?» — не поняла я. И тут вспомнила: у них же детей до четырнадцати лет водят смотреть на сожжение группами. А Августинчик стоит один, притом он маленький, и ему никак не дашь «на глазок» даже тринадцати — стало быть, да, сбежал от группы. А вменяемые тут всё же люди: какие мудрые советы дают, однако…
Августинчик не обратил на пресловутый мудрый совет ни малейшего внимания: теперь он цеплялся за раму пальцами правой руки, а левой удерживал меня. Я, таким образом, видела и лабиринт, и переход, по которому должен был вернуться Страшила. По всей вероятности, идти от входа в столовую к нашему переходу было не очень-то близко, потому что осуждённого воина за это время успели оперативно притянуть к столбу цепями за талию и горло и заодно сковать сзади запястья. Цепи, по-моему, действительно застёгивались на карабины.
Я молча смотрела на это с комком в несуществующем горле, чувствуя, что на сегодня магистр уже сделал всё, как надо, что моё прямое вмешательство только ухудшит ситуацию, развернёт её в непредсказуемое русло. Мне вспомнились слова Карамзина: «для твёрдости бытия государственного безопаснее поработить людей, нежели дать им не вовремя свободу, к которой надобно готовить человека исправлением нравственным»… Мерзкие слова, и однако то, что они мне противны, не отменяет, наверное, их правоты. Но хоть я и понимала, что сейчас мне нужно молчать, в памяти моей звучали и другие строчки: «Я стрелочник, я виноват во всём, что на моих глазах происходило; и выраженье «я здесь ни при чём» в моём сознанье не имеет силы…»
Какой-то бритоголовый начал скороговоркой зачитывать латинскую абракадабру с листа бумаги довольно омерзительного бледно-оранжево-розового цвета. И тут в переход вошёл Страшила и спокойно зашагал к нам — и лицо его показалось мне абсолютно обычным, только взгляд был застывший.
Я зорко просканировала стоявших рядом воинов-монахов: не захочет ли кто-то напасть на моего бойца или нахамить ему? Но они смотрели на него с уважением, так что я даже ощутила подобие материнской гордости. А у некоторых было на редкость озадаченное выражение лица.
— Ну спасибо, друг! — прошипел «доцент Сушенцов», заметив Страшилу. — Подсуропил ты мне знатно. Не мог предупредить, что ли, заранее? Я тоже хотел вниз к вам спуститься, но не тащить же туда было твоего подопечного! А теперь, получается, меня, в отличие от тебя, сжечь могут!
Страшила рассеянно посмотрел на него, как будто не понимая, что ему говорят.
— Виноват, — невпопад отозвался он.
Он подошёл к нам с Августинчиком и по привычке потёр левый висок правой рукой, заслонив глаза ладонью.
— Так, — сказал Страшила тихо, — умница. Теперь унеси её отсюда. — Он пошарил в кармане. — Вот ключ, ступай, без разговоров.