Августинчик при всём желании не мог бы начать разговор; но он не пошёл никуда, а замер, зачарованно глядя в окно. Мы со Страшилой тоже уставились вниз: рядом с чтецом встал ещё какой-то бритоголовый; он держал в руках меч в ножнах и медленно потянул его наружу за рукоять. Я со странным замиранием поняла, что сейчас произойдёт. Страшила быстро повернулся — он-то, конечно, и так прекрасно знал порядок — и раскрытой ладонью грубо толкнул Августинчика по стеклянному коридору в сторону выхода.
— Ступай, — повторил он сквозь зубы.
Мне очень хотелось спросить, не хочет ли Страшила пойти вместе с нами или ему так уж важно насладиться редким зрелищем до конца. Но кругом было полно посторонних, в том числе молодых, так что я не могла даже заговорить с ним на высокой частоте. Августинчик развернулся и быстро зашагал по переходу; я только успела заметить, что Страшила стоит, глядя в окно и сцепив руки в замок за спиной, и что ему о чём-то толкует парень, похожий на Сушенцова. «Августинушка, заюшка, давай, пожалуйста, уйдём отсюда побыстрее, я не подписывалась смотреть даже на гражданскую казнь», — жалобно подумала я, надеясь, что он услышит мои мысли; говорить я боялась, опасаясь от волнения выбрать недостаточно высокую частоту.
Где там! «Побыстрее»! Я не сразу сообразила, что запретить что-то подростку — значит мотивировать его сделать как раз это; Августинчик остановился у выхода, где было не так много зрителей, и полез к окну. И именно в этот момент сломали меч: я увидела это, как в замедленной съёмке, через лимонное стекло. Бритоголовый, жёлтый, как китайский император, наступив тёмно-жёлтым сапогом на слабую долю клинка, казавшегося латунным, дёрнул рукоять вверх. На самом деле это выглядело достаточно буднично, но атмосфера, создавшаяся в переходе, нагнетала такое дьявольское напряжение, что я не удивилась бы, если бы из меча хлынула кровь, как из сонных артерий обезглавленного трупа. А слева было прозрачное стекло, и я видела сквозь него обычного, ничем не примечательного парня, которого терракотовый свитер и выбритые виски делали каким-то беззащитным; он стоял, низко опустив голову, и никак не реагировал на происходящее.
Августинчик подобрался ближе к окну, и тут внизу, пока ещё безобидный, ручной, зажёгся огонь, похожий на обрывок яркой тряпки. При виде пламени меня охватила паника. Я понимала, что сейчас не время вмешиваться; умница магистр уже выжал из ситуации максимум, надо подождать, пока то, что произошло сегодня, укоренится в сознании воинов-монахов. Должно быть какое-то окно Овертона, нельзя действовать так резко, я же вижу, вижу воочию, что они не готовы… Я понимала это умом, но знала, что не выдержу самого зрелища и сорвусь, выдав себя и испортив всё, чего мы сегодня добились; в памяти у меня гремел Гамзатов со своим Хочбаром, плакала бедная дочка Станниса и вскидывал голову иорданский лётчик Муаз аль-Касасиба, которого игиловцы сожгли в клетке. «Кто-нибудь, дайте Августинчику подзатыльник и вышвырните его отсюда!» — безмолвно взмолилась я к окружающим, надеясь, что кто-то из них обладает способностями к телепатии. И тут, по счастливому совпадению, нас заметил суровый мужик, на котором куртка сидела очень неловко, напоминая современную форму российских полицейских. Он вполголоса матюгнулся, точно услышав мою беззвучную просьбу, и попытался схватить Августинчика за предплечье. Тот ухитрился увернуться, отбежал подальше, однако тут его сцапали другие здравомыслящие воины, явно разделявшие наше со Страшилой мнение по поводу того, на что детям смотреть не нужно, и за ухо выволокли Августинчика из коридора. Я, конечно, посочувствовала ему, но полностью одобрила действия тех парней и только пожалела, что они не предприняли их чуть раньше.
В коридоре звенела ультразвуком противная тишина; от неё буквально тошнило. Я подумала, что если сейчас эту тишину нарушит крик того бедняги, то я без преувеличения наверняка рехнусь. И я, не сказав ни слова, тихо, злобно зазвенела, и Августинчик, вздрогнув, почти бегом бросился по коридору.
Никто нас по дороге не остановил, все коридоры и лестницы странно обезлюдели: нам встретилось от силы человек пятнадцать.
Августинчик открыл дверь нашей со Страшилой комнаты и заперся изнутри на ключ. Потом положил меня в держатель и сгорбился рядом на матраце.
— Да выпрями спину, что ты, — шёпотом обратилась к нему я. — Если устал, возьми да приляг. Над позвоночником-то зачем издеваться?