Мой боец резко выжал себя от пола в последний раз и поднялся.
— Для воина важнее всего скромность, — произнёс он сквозь зубы, так и не взглянув на меня, и ушёл в душ.
«Скромность, — скептически повторила я про себя. — Скромность… Действительно ли она важнее всего — или верен противоположный подход, что не надо стесняться своих успехов? Тут ещё можно поспорить, и что всего веселее, правых и неправых в этом споре не будет. У каждого своё мировоззрение, и это прекрасно; симфонический оркестр тем и замечателен, что все инструменты в нём разные».
Страшила вышел, сел на матрац и уставился прямо перед собой.
— Ну что, Дина, ты довольна?
— Да, хоть и не на сто процентов, — ответила я. — Плохо, что парня всё-таки сожгли, но я согласна считать его необходимой жертвой, пусть мне это и не нравится. Я стала понимать вас немного лучше. Выборка, конечно, была специфическая, но точно знаю, что против сожжений было настроено далеко не семьдесят четыре человека: даже рядом с нами в переходе вас вслух поддерживали. А после того, что провернул ваш великолепный магистр, вас однозначно стало больше.
Страшила рассеянно кивал каким-то своим мыслям.
— Я лично считал и продолжаю считать, что сожжения необходимы, — произнёс он спокойно. — Дина, послушай меня внимательно. Если ты когда-нибудь решишь снова толкнуть меня на что-то подобное; или если ты ещё хоть раз попробуешь на мне свой гнусный шантаж — я тебя сломаю и покончу с собой. Ты меня поняла?
Я уставилась на него в полном недоумении.
— Сокол мой, ты там крышей от радости не тронулся?
— Ты меня поняла? — очень спокойно повторил Страшила.
— Нет! — разъярилась я. — И отказываюсь понимать! И на твой-то убогий шантаж я не поведусь: если уж тебе так взбрело на ум, ломай сейчас! Того чувака мы не спасли, ну и ладно: зато магистр такую воспитательную работу с вашим орденом организовал на основе твоего выступления! Если б ты мозги использовал по назначению, а не только для осмысления разных тупых симулякров, ты бы по стенам бегал от восхищения, какую он партию разыграл!
— Со стороны, наверное, интересно наблюдать за такими партиями, — почти без иронии сказал Страшила. — Тебе, по крайней мере. А я, Дина, стоял там и думал, что сейчас из-за меня оборвутся семьдесят три жизни… и в том числе детей. Из-за того, что я пошёл туда, поддавшись на твои уговоры и на твой шантаж, желая хоть смертью своей защитить тебя… хоть ненадолго. Я в этом клялся, это мой долг и крест. Но жизнями своих братьев, лучших из них, не каких-то подонков вроде Земляники, я ради тебя не пожертвую. И если ты снова осмелишься так подло шантажировать меня моей честью, клянусь: тогда я сам сломаю тебя и умру.
Я внимательно смотрела на него. Мне было что ему возразить. Больше всего мне хотелось уличить его в гордыне: семьдесят три лучших его брата по ордену сами делали свой выбор; если их спросить, они наверняка благодарны, что мы всё это затеяли и дали им повод выразить гражданскую позицию. Да и в конце концов, всё закончилось хорошо! Как именно я ухитрилась шантажировать Страшилу его драгоценной честью, я вообще не понимала. Может, он о моих молитвах к святому духу вернуть мне привычный организм, что должно было оставить моего бойца без меча? Я решила не уточнять: видно же, что он неспособен здраво воспринимать какие-либо аргументы, и как бы мы с ним в споре не наломали дров…
— Ты сейчас несёшь редкостную чушь, — сказала я кротко. — И когда ты это поймешь, тебе будет стыдно. Сегодня действительно был тяжёлый день: пожалуйста, ложись спать.
— Не смей мне указывать! — вспыхнул Страшила. — Я знаю, что сам виноват во всём, потому что дал тебе такую волю! Ты принимаешь это за слабость…
— Отставить! — резко вклинилась я в его речь, чувствуя, что сейчас и сама разозлюсь, и тогда всем будет плохо. — Не эскалируй. Я отказываюсь сегодня спорить. Когда успокоимся — непременно поговорим; но не теперь. Утро вечера мудренее.
Страшила некоторое время смотрел на меня, потом отвернулся и ушёл заваривать себе свой чудовищный настой. Пил он его, глядя в окно и подчёркнуто избегая меня взглядом. Я мрачно молчала, ожидая, когда он наконец уснёт и этот бесконечный день закончится.
Но Страшила вёл себя как-то странно. Он вымыл стакан и принялся ходить по комнате, точно бы назло мне не желая ложиться спать, раз я порекомендовала ему именно это. У меня возникло впечатление, что он не решается лечь на матрац.