Страшила на всякий случай пробежался пальцами по планке, закрывавшей пуговицы, затянул ремень и пошёл открывать.
За дверью оказался какой-то пожилой воин с почти полностью белыми волосами и такими сумасшедшими раскосыми глазами, что блеск их белков было видно даже мне из держателя.
— Святой брат Страшила, позволь пожать твою руку! — завопил он, и мой бедный боец поспешно отпрянул, потому что старик немилосердно брызгал слюной.
— Не позволю, — сказал Страшила мрачно и убрал руки за спину.
— А я на тебя не обижаюсь… ты единственный достойный воин в этой своре чёрных псов, заботящихся только о своём насущном благе…
— Орден военного монашества — не свора псов, святой отец, — возразил Страшила ещё мрачнее. — Очень жаль, что ты не уяснил это к своему возрасту.
И он закрыл дверь. В неё сразу же снова забарабанили.
— А у нас один монашеский орден прямо называл себя собачками божьими, — сообщила я лицемерно-смиренным шёпотом. — Domini cani, ничего не попишешь…
— Дина, раз ты велела мне туда пойти, ответь, как теперь избавиться вот от этого?
Мой боец зло ткнул большим пальцем в сторону двери.
— Да ты что, с ума сошёл — избавляться? Это же безумные поклонники, лавры, фанаты, паблисити! Пусть пока фанат только один — но зато подлинно безумный! Вели ему принести тебе лавровый венок и сыграть на балалайке. Фанфары — музыка — туш! Маэстро, урежьте марш!
— Да ну тебя, — с досадой отмахнулся Страшила.
— А некоторым нравится, — мечтательно заметила я. — Популярность, я имею в виду. Как избавиться — да скажи, что тебя недавно водили на допрос, и спроси, какой у дедушки номер. Побоится связываться: не ровен час, и его тоже заметут.
Это я вспомнила, как булгаковская Маргарита ошарашила встречным вопросом некоего человека, спросившего: «Алоизий, ты дома?»
Страшила скривился:
— Да у нас почти все совершеннолетние бывали на допросах.
— Почти все?! — переспросила я. — И что, всех пытали?
— Да нет же, — с досадой отозвался Страшила. — Это только в случае необходимости.
Стук — монотонный, негромкий, частый — выводил из себя. Этакое Гуантанамо.
— Они тебя не оставят в покое, — ехидно предупредила я Страшилу. — Лучше иди. Тяжела ты, шапка Мономаха! Или, как говорил мамин профессор Вишневский, ох и давишь ты, Рюрикова фуражка… Стой! Ты что сказать собираешься?
— Предупредить, что меня недавно вызывали на допрос.
— Не-не-не, зачем вот так кидаться с места в карьер? Ты не ферзь, ей-богу, ты какой-то белопольный слон! Лучше доверительно скажи, что за твоей комнатой установлено наблюдение с момента последнего допроса. Говори так, будто боишься, что тебя подслушают: мол, члены трибунала что-то такое обсуждали между собой.
Стучать начали в две руки, и Страшила, окончательно разозлившись, рывком распахнул дверь. «Ого, да там этот дедок не один, — восхитилась я. — Сколько тут, однако, инакомыслящих товарищей! Благодатная почва для того, чтобы сеять разумное, доброе, вечное…»
Впрочем, как выяснилось, инакомыслие их было, что называется, до первой встряски в самолёте.
Со стороны Страшилы это был очень некрасивый поступок — говорить на латыни. И, кажется, он не договорил — в коридоре сразу возникло какое-то странное движение. Дедок быстро потряс моему бойцу руку, поднял вверх сжатый кулак, гортанно проорал что-то (я разобрала только слово «республика») и резво кинулся прочь. Остальные же незаметно исчезли, словно бы слившись с паркетом в лучших традициях терминатора T-1000.
Я чуть не взвыла от беззвучного смеха. Страшила, прикрыв дверь, повернулся ко мне, и на лице у него было написано неподдельное удивление.