Страшила улыбнулся — то ли смущённо, то ли вызывающе.
— Кстати, — изрёк он, — я, пожалуй, должен тебе кое-что сказать. И поблагодарить тебя: если бы я не пошёл говорить в лабиринт, то даже бы и не узнал, что у нас есть такие активисты.
— Так, что ты там задумал? — спросила я с подозрением.
— Тебе это не понравится, — кивнул Страшила, хмуро улыбнувшись. — Мы хотим почистить орден от швали, обойдясь без водопада доносов.
«Приехали, — стукнуло у меня в несуществующих висках. — Почистить от швали… И какие это у них активисты есть, интересно?»
Однако долго размышлять я не стала. Это же я подбила Страшилу пойти в лабиринт, значит, он действительно именно из-за меня вернулся с непонятно какими планами. Внушить человеку, находящемуся в состоянии исключительного душевного напряжения, можно многое. Вообще, если честно, мне больше всего хотелось заорать что-то вроде: «С кем ты связался, с какими бандитами-уголовниками?» — но я предпочла всё-таки использовать путь конструктивного диалога.
— А не хочешь ли ты спросить у меня совета и согласия? — ласково осведомилась я, хоть Страшила и не мог узнать этой формулировки, обычно применяемой к Сенату США. — Изложи-ка мне ваш план массовых чисток, авось и подскажу что дельное.
Упирался мой боец недолго. План был жуток, как и сама история. Какой-то несчастный ребёнок, которого Страшила лично не знал, встретил в коридоре некоего благородного воина с характерным именем Аника и, поняв по чертам лица, что он подлинно благороден, бросился к нему, умоляя защитить от другого воина, злобного, подлого и любвеобильного. Действовать законным порядком, сиречь соглашаться заодно самому идти на костёр или вскрывать вены, хитрый ребёнок по понятным причинам не хотел. Наверное, на его месте я поступила бы так же — и всё равно не могла побороть иррациональную антипатию: паренёк явно хотел загребать жар чужими руками. Аника же проникся до глубины души, посовещался со своими лихими друзьями и пообещал принять меры. Передавать мерзавца в руки ордена нельзя, ибо это сопряжено с опасностью для жизни ребёнка, поэтому очевидно, что нужно будет действовать путём самосуда. В число лихих друзей, которые будут «принимать меры», теперь должен был входить и Страшила, в котором Аника и его подельники во время его выступления в лабиринте мигом распознали такого же благородного неравнодушного человека.
Вот этот атас в лучших традициях Тесака с уклоном в сто пятую статью УК РФ мой бравый боец пересказал мне с полной серьёзностью, как настоящий план возмездия в духе дона Корлеоне. Видимо, когда Страшиле втюхивали эту лабуду, он ещё просто не отошёл от своего демарша. Если нервы натянуты, как канаты, хоть в господа бога уверуешь.
— У меня есть несколько вопросов, — сказала я самым своим нежным голосом, выслушав этот трэш. — Первый: кто именно будет вершить самосуд, уж не ты ли?
— Могу и я, — отозвался Страшила сухо. — Мне, знаешь ли, уже не впервой убивать.
— Понимаю. Ты, надеюсь, не сообщал им, что тебе не впервой? Слава духу святому. Второй вопрос: откуда ты знаешь, что этот неведомый ребёнок говорил правду? Ведь и тебя, друг мой, можно притянуть к Иисусу, если, скажем, тот же Августинчик разыграет сцену с демонстративным визгом. И ты будешь оправдываться, но слушать тебя никто не станет, потому что самое естественное поведение для доброго детолюбивого дяди — это именно отрицание. В том и весь страшный прикол, что при самосуде никто никого не слушает. Третий вопрос: кто поручится, что этот непонятный Аника не пытается втянуть тебя в тёмную историю, повязав кровью невинного Шатова, то бишь студента Иванова? А может, он действует по поручению ваших спецслужбистов, намереваясь таким образом заткнуть тебе рот? Боец, ты просто послушай себя со стороны. Ты не знаешь ни предполагаемую жертву, ни этих народных мстителей, а хочешь поступать по их указке. Сейчас ты можешь говорить свободно, у тебя, я так понимаю, кристально чистая репутация. А что станется, когда у тебя руки будут по локоть в крови?
Страшила внимательно слушал меня.
— Они и так в крови, — негромко заметил он. — Я убеждён, что мне сказали правду, Дина.
— В крови, — согласилась я, стараясь говорить спокойно. — Однако там-то ты хотя бы точно знал, что отмеряешь убийце его же мерой. Кому ты отмеряешь здесь — тебе неизвестно. Боец, повторяю, тебе неизвестно! Ты говоришь, что убеждён в том, что неизвестный мне воин Аника убеждён в том, что неизвестный мне подросток пострадал от действий неизвестного мне воина. Три неизвестных мне человека, как минимум три устных переложения неизвестной мне ситуации — и ты считаешь, что твоя вера в правдивость нового знакомого должна меня в чём-то убедить? Я не знаю людей, с которыми ты связался, но мне бы очень не хотелось, ни чтобы ты записался в последователи Марцинкевича, ни чтобы тебя скомпрометировали. Я как почти журналистка могу тебе сказать, что это самый лёгкий способ взять человека за горло — повязать его преступлением.