— Нет, а с ребёнком-то как? — спросил Страшила, и я с радостью отметила, что взгляд у него стал уже не агрессивный в низкоинтеллектуальном стиле «всё равно, с кем биться, всё равно — абсолютно», а вдумчивый и серьёзный.
— А с ребёнком — кто-то мне говорил, что если человек готов защищаться до последнего, то к нему не подойдут, — отрезала я. — И я ещё по неразумию своему решила, что это жестоко и несправедливо. Блин, боец, не знаю, как с ребёнком! В крайнем случае припугните этого мужика и скажите, что он у вас под колпаком. Но только не трогайте его и пальцем, потому что это уже будет хулиганство. И разговаривайте с ним вежливо, без хамства: он, может быть, ни в чём и не виноват.
— Ты неправа, Дина, — сказал Страшила серьёзно. — У тебя снова работает ваша презумпция невиновности. Мы будем разговаривать с ним без хамства, и однако, если он виноват, припугнуть — недостаточно.
Я помолчала.
— Согласна, — мрачно отозвалась я наконец, и Страшила посмотрел на меня с неподдельным изумлением. — И всё же — только если он виноват; а наверняка вы этого не знаете, так что ведите себя по-человечески. Сам говорил: дети солгут — недорого возьмут.
— Согласен, — произнёс Страшила, тоже помолчав. — Но я верю Анике. Мне кажется, он говорил правду.
— Войны ведутся из-за того, что кому-то кажется, что им говорят правду, а на деле им бесстыдно лгут, — проворчала я. — Короче, ты в любом случае возьмёшь меня с собой.
— Да тебя не знаешь, как брать, — хмыкнул Страшила. — Ты решишь, что мы поступаем неправильно, и заговоришь, а то и расплачешься.
— А вы не поступайте неправильно, вот я и не буду вмешиваться. Когда вы собираетесь творить ваш суд Линча?
— Завтра.
— Без проволочек, — ехидно одобрила я. — Видимо, чтобы ты не успел передумать.
— Да нет же, — терпеливо возразил Страшила. — Они изначально собирались идти туда завтра. Просто увидели меня и решили позвать с собой, потому что им показалось, что я исповедую их же принципы.
— А ты прямо исповедуешь, — хмыкнула я. — Осмелюсь напомнить товарищу правозащитнику, что если бы не одна сентиментальная девушка, то он бы вообще никуда не пошёл.
— Осмелюсь напомнить девушке, что он всё-таки пошёл, а вот она только смотрела на происходящее из окна, — парировал Страшила.
Вот такие реплики и называют ножом в спину.
— Верно подмечено, — отозвалась я мрачно. — Плохо быть неподвижным куском стали, приходится подставлять за себя других. Но ведь это же не по моей воле.
— Да никого ты не подставила! — искренне рассмеялся Страшила, так и не понявший, насколько глубоко меня задели его слова. — Ты ведь была права: со мной действительно ничего не случилось.
«Ну слава богу, опомнился за ночь», — подумала я.
— А ты думал, что непременно случится?
— Думал, — согласился Страшила, улыбнувшись. — Так никто никогда не поступал, понимаешь? И я решил, что Ворониха говорила именно об этом случае: что если ты будешь мне перечить, то мы оба погибнем.
— Ой, вот не надо ещё и эту каргу старую сюда приплетать! — взъелась я. — Не погибли, то есть не загинули, и никогда не загинем! Мы до двухсот лет проживём — каждый!
— Ты права, Дина, — сказал Страшила, серьёзно кивая. — Если оглядываешься на пророчества, то это только мешает. Ты, на самом деле, очень хорошо делаешь, что возражаешь.
Я мурлыкнула от умиления. Вот, в кои-то веки, человек тоже считает, что хорошо, когда возражают, а не бездумно соглашаются. А что вчера-то баял: что, мол, воли мне сверх меры дал… Ну ладно, у него ж был дикий стресс.
— А если и загинем, — добавил Страшила задумчиво, — то ничего страшного. Это не хуже гибели в бою, если за достойное дело.