— Ну, слушай…
— Здесь ты со мной не согласна, — ехидно кивнул Страшила. — Ну давай, возрази.
— Просто я бы не формулировала именно так, — проворчала я. — Твои речи отдают нехорошим пораженчеством. Выпьем, дескать, за успех нашего безнадёжного дела!
Такой тост по какому-то поводу предложил один наш гость, и батя обозвал его за это гнилым интеллигентом. Мы с мамой, в свою очередь, вдвоём накинулись на них обоих и пропесочили гостя за пораженчество, а отца — за огульное осуждение интеллигенции.
— К тому же ты сам говорил мне, — добавила я с негодованием, — когда мы вели речь про греческие фаланги, что никуда не годится, если воин психологически готовится к тому, что сейчас его убьют. Быть готовым к смерти и не бояться её — не одно и то же!
— Согласен, Дина, согласен, — поспешно перебил меня Страшила. — Не надо снова. У меня уже в ушах от твоего шёпота звенит.
— И пусть звенит, не вредно будет! А то слушаешь какого-то народного мстителя: литературу художественную надо читать, тогда и не будешь покупаться на предложения вершить суды Линча! — Я отлично знала, что у Страшилы нет возможности читать художественную литературу по причине её отсутствия, но мне отчаянно хотелось поворчать. — А раз не читаешь, то слушай опытных умных людей вроде меня. Ибо я-то тебе, дураку, только добра желаю!
Страшила вдруг прикусил губы, прыснул и расхохотался, беспомощно взмахнув рукой в тщетной попытке сдержать смех. Я не знала, что именно так его развеселило, но мне почему-то тоже стало смешно.
— Насчёт мужика, которого вы завтра собираетесь вразумлять, — добавила я, отсмеявшись. — Я за блеф: пригрозите ему оглаской и не говорите, что для вас важна жизнь того дитяти. Держу пари, он испугается. И достаточно, не надо никого бить или, тем паче, убивать.
— Да понял я тебя, понял…
— Ты сиди и слушай — и на ус мотай. — В этом месте Страшила ёрнически изобразил наматывание несуществующего уса на палец, и я снова засмеялась.
На сей раз не мы ждали Чупакабру, а он примчался к выходу раньше и обмахивался рукой, ожидая нас. Отмечу, кстати, что встречным воинам-монахам не было до нас абсолютно никакого дела — нас никто не замечал в упор. Я сначала думала, что они так хорошо притворяются, или в массе своей аполитичны и нелюбопытны, или бойкотируют нас за вчерашний демарш в лабиринте, но потом Страшила скосил на меня глаза и пробормотал:
— И от шапки есть польза.
И до меня дошло, что человека, у которого лицо частично скрыто наносником, а волосы — полностью шапкой, узнать очень сложно. Особенно если учесть, что у всех абсолютно одинаковая чёрная форма — никаких там выделяющихся лимонно-жёлтых пиджаков «Жириновский-стайл». Разве что пояса разные.
— Ты почему мне ничего не сказал? — сразу набросился Чупакабра на Страшилу. — Я вчера сижу — прибегает Дубина и кричит, что у места казни Щука референдум организовал! Какой, крабова палочка, референдум, там же не весь орден был, а те, кто ходит смотреть на сожжения! Я вниз кинулся, пока прибежал, уже всё прошло: как раз того ушлёпка сжигали, он мне всю ночь потом снился с рожей своей запрокинутой! Чего, сложно тебе было мне словечко шепнуть по-братски, я б хоть посмотрел, что ты затеваешь! Я бы тоже голосовал!
— Я сам тогда не знал, что пойду, — сухо объяснил Страшила.
— А теперь меня из-за тебя сжечь могут, если что, — добавил Чупакабра с упрёком. — Вам-то Щука слово дал. Ты на следующем сожжении тоже будешь выступать?
— Не буду — я — ничего, — процедил Страшила. — Надо будет — выступлю. Не надо — не выступлю. Что ты привязался? Иди сам выступай, если хочется!
— Я говорю плохо, — тут же открестился Чупакабра. — Я так приду. Я у левой клешни встану!
Страшила, что примечательно, хотя и был очень зол, действительно, как только медленно выдохнул и перехватил меня обеими руками, как-то сразу успокоился. И Чупакабра, кстати, тоже: сражались они, как обычно, на уровне и молча. И без неуместного пиетета — Чупакабра несколько раз пытался сделать Страшиле подножку, и один раз даже успешно.
Благотворный эффект тренировки не замедлил сказаться: заканчивали они её в состоянии весёлой умиротворённой беспечности.
После чисто ритуального поклона Чупакабра вложил меч в ножны, стащил с головы шапку вместе с башлыком-подшлемником и принялся вытирать пот, попутно обмахиваясь. Я чуть не вскрикнула вслух, потому что на лбу у него, на линии роста волос, виднелся багрово-синий кровоподтёк внушительных размеров.