— Ого, — протянул Страшила. — Это тебя где так?
— А, это… — спохватился Чупакабра и ухмыльнулся. — Кстати, брат: скоро, может статься, воинов, получивших меч, тоже смогут в карцер отправлять.
— Ты где это услышал? — моргнул мой боец.
— Да к нам вчера мальчонку лет шести привезли, и Сороковка наш двинутый, ну ты знаешь его, натрепал ему сразу дури всякой. Тот пластинки боялся, которой прежний номер убирают, а Сороковка сказал, что для будущего воина страдания должны быть в радость. Малец от него бежать, я его схватил в коридоре, думал, натворил чего. Ну как рассказали, понял уж, что к чему. И я, короче, подумал и решил, что надо волочь мальца к исповедникам: у них же там настойчики, креслица, тихо, спокойно. И они как раз рядом с больничкой, куда Сороковка нас и тянул.
«Кушеточки, как у психотерапевтов», — добавила я про себя. В принципе, в ордене, где убийство является одной из основных задач адептов, должны были существовать специалисты, помогающие справляться с сопутствующими этому психологическими травмами.
— А на меня смотрят на входе, как на… пустое место, и говорят: без воинского номера не можем, малец к ордену пока не приписан. Сначала проставить номер, а уже после — исповеди и прочее. У него ещё и возраст известен оказался: его даже на выяснение возраста не отправить было, чтобы потихоньку улизнуть с ним оттуда.
— Это что-то новенькое, — отозвался Страшила, нахмурившись. — Они ж вроде даже сам номер только потом спрашивают, если к ним приходят вот так, экстренно. Что в больничку, что к этим нашим… святым вызнавателям…
Вообще меня не очень удивила ситуация, описанная Чупакаброй: принцип «полиса нет, помирай под забором госпиталя» был абсолютной нормой для большинства стран.
— Это если видят, что ты из ордена — по одежде, скажем; а малец в гражданском был, — объяснил Чупакабра. — И ещё сказали, угрозы жизни нет, значит, неча шум поднимать. Сороковка про природную истеричность подбавил, но его там знают и слушать не стали. Короче, я стою, мальчонку на руках держу, а он тяжёлый, сволочь! Я хотел сам к исповедникам пройти, вызвать их, они нормальные, вступились бы; так буквалюги на входе не пустили с мальцом вместе. А его одного там не оставишь: Сороковка орёт, у него, как всегда, время поджимает. И я тогда, короче, этому шепнул, чтобы он не боялся, на пол его поставил, потом снял меч и устроил там всем. Пробился к исповедникам, мальца им сдал, они без номеров всяких согласились, пирожки какие-то достали и вообще… — На лице у Чупакабры неожиданно появилось какое-то странное, несвойственное ему, нежное выражение. — Назад выхожу — а Сороковка уже за подмогой успел сбегать; я дверь открыл, а они меня, крабова палочка, р-раз по башке без предупреждения!
— Подожди, как это — меч снял и устроил всем? — переспросил Страшила.
— Так. Из ножен не вынимал, промулинетил с силой, никто близко подходить не решился, я предупредил, что тогда будет. А тут, подлюги, трусы, из-за угла — р-раз! Я мордой в пол ткнулся, а они меня в карцер потащили, представляешь? За виски да в тиски!
Чупакабра явно ждал восхвалений, и Страшила не обманул его ожиданий.
— Сильно, — сказал он с уважением. — Подожди, как в карцер, за какие виски? Ты же совершеннолетний! Это когда было-то?
— Вчера днём, — хмыкнул Чупакабра, и его налитый кровью глаз почему-то вдруг напомнил мне красное светящееся око Терминатора, — в том и дело. Очухался, слышу, надо мной спорят: эти, на входе, говорят: что, куда, совершеннолетних в карцер не положено; а наши двинутые затирают про падение нравов и про то, что хорошо бы поменять правила. Я по привычке за пояс схватился, думаю, если сняли, сейчас всех поубиваю. Но пояс не тронули — хотя, сказали, Сороковка требовал. И ещё там один какой-то.
— Точно двинутые, — мрачно согласился Страшила.
— И Сороковка орал, что так этого не оставит, что надо вводить карцер для совершеннолетних. «Кельи молчания», — ехидно процитировал Чупакабра, закатив глаза, — чтоб сильно дерзкие там сидели в одиночестве и безмолвии и над поступками своими думали… Его и подкололи, что у него-то меч точно не поёт, а то б он знал, что о безмолвии некоторым только мечтать приходится. — Страшила неожиданно сжал губы, подавив смешок, я тоже развеселилась. — И в полном-то одиночестве воин-монах при любом раскладе не окажется, меч же с ним остаётся: так что для него и особой разницы не будет, обычные-то каморки наши не сильно просторнее карцера. Ну у Сороковки крышу и сорвало, как над ним смеяться начали: пообещал добиваться, чтоб меч у таких провинившихся отбирали в наказание. Предложил запирать меч в отдельный ящик, чтоб он тоже над грехами своими поразмыслить мог. Мы, конечно, до колик ржали, однако он над этим давно думает, ты б его слышал; он уж целый проект в голове развернул, обещал подать начальству на рассмотрение.