— Всё, Дина, оставь эту тему. Расскажи мне лучше что-нибудь ещё про ваш мир. Что захочешь.
Я рыкнула про себя и решила воспользоваться моментом, чтобы прочитать нотацию по поводу опасности самосуда — с аргументами и примерами, сыграв на патологическом беспокойстве Страшилы за его репутацию. Скажем, если ты солженицынствуешь, то желательно, чтобы у тебя за плечами не было псевдонима «Ветров», даже если допустить, что ты им ни разу не воспользовался, а режим тебе смягчили чисто за красивые глаза. А если становишься президентом, то лучше, чтобы в твоём прошлом не было эпизодов продажи за границу скандия, алюминия и других редкоземельных металлов, нефтепродуктов — по намеренно заниженным ценам.
Я философски вещала, разнежившись в держателе, как и положено созерцателю; Страшила, полулежавший на матраце, зачем-то повертел опустевший стакан в руках и по-сибаритски посмотрел сквозь него на свет.
— А что такое скандий? — спросил он.
— Какой-то металл. Редкоземельный, дорогой. Не думаю, что из него можно делать мечи. Сейчас стакан свой разобьёшь, ты бы в соответствующей конторе взял ещё один.
— В соответствующей конторе сказали приходить двенадцатого числа третьего зимнего месяца, — меланхолично отозвался Страшила и со стуком поставил стакан на пол. — У меня лимит всё ещё исчерпан… А ты про скандий в… хм… отвлечённом смысле — или взаправду так было?
Я чуть было не обиделась на него за «отвлечённый смысл», но мне стало стыдно: откуда ему-то знать, о чём я говорю? Он доклад Марины Салье не читал и в Ленинграде в то время не жил.
— Было, в девяностые, — мрачно признала я. — Хоть мне и не доставляет никакого удовольствия об этом говорить… Это ты барабанишь пальцами по полу?
Страшила моргнул и недоуменно поднял руку, закинутую за голову. Он иногда действительно выстукивал пальцами по полу неведомые мелодии, но на этот раз мне с самого начала показалось, что звук идёт со стороны двери.
Тихий стук не прекратился.
— Августинчик стучится иначе, — объявила я шёпотом, стараясь говорить максимально непринуждённым тоном. — Что ж, по-моему, к нам гости.
— По-моему — тоже, — пробормотал Страшила, не задумываясь над грамматическим построением этой фразы, и подкрался к двери, наскоро застёгивая ремень.
— Ради всего святого, осторожнее, — напутствовала его я. — Вдруг это ловушка? Мешок на голову — и в окно… поминай как звали.
Страшила, уже взявшийся за ручку двери, глянул на меня округлившимися глазами, и укоризненно покачал головой, как Оби-Ван после истерики Энакина в Совете, когда тому не дали звание магистра.
— И вовсе я не страдаю паранойей! — разозлилась я. — Перестраховаться никогда не мешает. Только тогда и не полетишь из окна с мешком на голове. Это могут быть снова те полудурки, донимавшие Августинчика: их пока не покалечишь, они не успокоятся. А может, там кто покруче…
— Т-ш-ш, Дина, — разозлился Страшила, который всё никак не мог открыть дверь из-за того, что я не хотела замолкать.
— Может, это наше ФСБ засекло через общевселенскую прослушку, что я собиралась рассказывать про доклад Марины Салье, — добавила я, но так тихо, что Страшила не расслышал.
Поведение пожилого бритоголового, появившегося на пороге, было настолько странным, что я на мгновение заподозрила, что моё предположение по поводу ФСБ попало в точку. Он бесшумно затворил за собой дверь, глянул, нет ли кого-то в шкафу, проверил душевую — и всё это проделал настолько быстро и по-хозяйски, что ни я, ни Страшила не успели сообразить, кто это вообще такой и по какому праву он обшаривает наши комнаты и предметы мебели. Впрочем, Страшила, наверное, всё равно бы не возразил: в его жизненной парадигме обыски были делом житейским.