Бритоголовый, убедившись, что мы не прячем у себя иностранных резидентов, повернулся к Страшиле.
— Восприми мои слова, как если б это было послание духа святого, — произнёс он очень тихо, почти не разжимая губ. — Тебе рекомендуется покинуть эту святую обитель, и как можно скорее. А за её пределами можешь делать всё, что тебе заблагорассудится.
— Это… в каком смысле? — уточнил Страшила, довольно успешно пытавшийся казаться спокойным.
— В самом что ни на есть прямом, — отрубил бритоголовый. — Забирай меч и уходи, куда хочешь. Учить тебя, как незаметно покидать монастырь, полагаю, излишне. Можешь забрать и мальчика.
Я замерла в безумной надежде. Мне-то было только на руку, что диссидентов тут, оказывается, так быстро и безапелляционно подвергают остракизму. Уж наверное бродить по миру не намного хуже, чем подавлять мятежи! Заберём с собой Августинчика, заделаемся странствующими рыцарями, будем спасать обречённых и помогать обездоленным. «Не дрейфьте, дяденька, я на вашей стороне! — подумала я радостно. — И не давите на него сильно, а то мне потом не удастся его переубедить».
— Это что, приказ? — поинтересовался Страшила, и в тоне у него послышалась опасная упрямая нотка.
— Это полезная рекомендация, — сказал бритоголовый. — Для твоего блага и спасения твоей души. Только, я тебя очень прошу, не надо ссылаться на клятвы и обязательства. Монастырь, орден — это всё вторично.
Он словно бы задел этой фразой какую-то неправильную струну, потому что у Страшилы вдруг сделалось такое безмятежно-каменное лицо, что я поняла: теперь он не даст переубедить себя из принципа. И бритоголовый это тоже заметил и понял.
— Вот когда ты поживёшь с моё, — произнёс он неожиданно мрачно, — поймёшь, что я прав… С вами, юнцами, тяжело: вы думать не хотите… Считаете, что всё знаете лучше других, а осознаёте, что ошибались, когда исправлять что-либо уже поздно… Послушайся доброго совета; я, честное воинское, понимаю здесь больше тебя… Ты просто сейчас послушайся — и когда-нибудь поймёшь, что сделал правильно.
Страшила слушал его с такой безмятежно-снисходительной внимательностью, что от неё начала сатанеть даже я. Бритоголовому, который не хуже меня видел, что объект его увещеваний настроился отметать, не воспринимая, любые аргументы, очевидно, очень хотелось выругаться и назвать Страшилу нехорошим словом, но он сдерживался.
— Не твори себе кумира из обычаев и традиций, — произнёс он сквозь зубы. — Они ж даже не вторичны, они…
— То, что традиции ничего не стоят, я уже понял, — заметил Страшила и смерил своего собеседника странным взглядом.
Мне не очень понравилось, что он перебил бритоголового, а тот смотрел на него немигающим взглядом.
— Послушайся совета, — повторил он настойчиво. — Хотя бы… Хотя бы во имя памяти твоей матери.
Он, видимо, имел в виду, что мать Страшилы не хотела бы для своего единственного сына такой судьбы и предпочла бы, чтобы он лучше бродяжничал со мною вместе по дорогам республики. Но у моего бойца, судя по всему, не возникло нужной ассоциации, и он так мрачно и упрямо прикусил губы, что стало ясно: уговаривать его дальше бесполезно.
«Стоп, а может, это его, Страшилы, папенька? — ударила меня внезапная мысль. — Поэтому он и выбрал такую удивительную, нестандартную формулировку, а? Что ж, эта идея имеет право на существование. Может, он всю жизнь втайне наблюдал за сыночком, а теперь, почуяв опасность, решил предупредить его об этом? У-о-о!»
Вообще внешне фараончик не особенно был похож на отца Страшилы. У него был обычный, невыразительный нос, квадратные уши, брови совсем другой формы; жалко, что я не могла определить цвет его волос… Впрочем, несхожесть фенотипов ещё ничего не доказывала: я тоже не была похожа ни на одного из своих родителей. «Что же делать-то? — лихорадочно соображала я. — Ну ты, бритый! Если ты наш папаша, так признайся. Мы упадём тебе в родительские объятия и свалим отсюда вместе. А если не папаша, то и не смущай людей памятью матери Страшилы».