— Вроде незыблемости традиций, — подсказал Страшила и нехорошо улыбнулся, став слегка похожим на зомби из упомянутой мною игры. — Я, видишь ли, Дина, знаю этого воина… не лично, конечно, но просто несколько раз видел. И знаю, какого цвета у него должны быть бляшки на поясе.
— Золочёные, что ли? — поразилась я.
— Именно, — мрачно подтвердил Страшила, снова оттянул дверь душевой и захлопнул её ещё громче, чем в первый раз; стёклышки витража жалобно звякнули. — А пояс нельзя менять даже в шутку. Нельзя, моль небесная!
Он снова схватился за ручку двери, но теперь уже я осатанела от такой неприкрытой истерики.
— Оставь дверь в покое! — прошипела я. — По-твоему, то, что он сменил пояс, направляясь к нам, чтобы ещё сильнее не подставлять из-за нас свою шею, даёт нам право бездумно отвергать его предложения, какими бы они ни были?
— А ты, стало быть, предлагаешь последовать его полезной рекомендации, — ехидно предположил Страшила. — Верно: похерить всё к моли небесной, к чёртовой матери!
Он с такой силой шарахнул раскрытой дверью душевой об стену, что я всерьёз испугалась, как бы она не слетела с петель.
— Единственное, что меня удивляет, — сказал Страшила, оставив дверь и подойдя ко мне с лихорадочно сверкающими глазами, — это почему он решил, что я умнее — то есть бесчестнее — остальных! И почему ты так думаешь. Вы всерьёз считаете, что я способен бросить орден? Я знал, что делаю, Дина, знал, что рискую жизнью, и пошёл на это не с тем расчётом, чтобы сбежать, как только запахло грозой!
— Жареным, — машинально поправила я. — Ну, делай, как знаешь. Зачем только ты хотел узнать моё мнение? Чтобы взбелениться и учинить тут хлопанье дверьми со скандалом?
Страшила, как-то разом выдохшись, махнул рукой.
— Я надеялся, что ты меня поймёшь, — мрачно отозвался он.
— А я вот и не надеялась, что ты меня поймёшь, потому что ты упёртый до жути, — проворчала я. — Лично я бы на твоём месте забрала Августинчика да и сбежала, не раздумывая ни секунды. Рекомендации этого мужика как-то не сильно успокаивают. Помнишь, ты говорил, что не понимаешь, почему не все евреи в тридцатых смотались из Германии и Польши куда-нибудь в Америку: вот поэтому. Мозг — консерватор, ему лень создавать новые синаптические связи, которые неминуемо появятся, если эмигрировать из привычной среды обитания. И он, чтобы избежать этого, игнорирует очевидные красные флажки, даже если они ясно указывают на скорую гибель мозга вместе со всем организмом. И ещё и с его потомством. Друг мой, ты хоть бы об Августине подумал: ведь если нас убьют, ему тоже не жить.
Страшила косо глянул на меня и, подойдя к окну, принялся делать свой чудовищный настой. Я порадовалась, что он не знает о том, что Августинчик внезапно заговорил, и не может с ходу отмести этот аргумент.
— А как ты думаешь, он был единственный ребёнок в семье? — спросила я.
Страшила пожал надплечьями.
— Думаю, нет, у нас один ребёнок в семье — очень большая редкость, — сказал он. — Но спрашивать не буду. Потому что братьев у него, мне так кажется, нет, а если были сёстры, то этим лучше не интересоваться вообще.
— Мы можем и сеструху его освободить! — оживилась я. — Серьёзно, боец, сколько можно терпеть этот беспредел! Будем странствовать все вместе, соберём шайку Робин Гуда, я выйду из тени и начну проповедовать на вашем Покрове свободу, равенство и братство; организую у вас нормальную власть, а богему перевоспитаем по заветам китайцев. А если против нас отправят регулярную армию, то я их слегка приложу инфразвуком: чисто чтобы припугнуть, без летального исхода, они ещё на нашу сторону перейдут. Без шуток, боец, надо просто начать, сделать первый шаг! Ты подумай: вдруг у Августинчика сестрёнка-красавица, сидит сейчас плачет над своей нелёгкой судьбой? А мы её благородно освободим из щупалец вашей мерзкой республики; а потом и остальных…
Вообще-то мне прямо-таки захотелось, чтобы у Августинчика правда была красавица-сестра, с зелёными, как у него, глазами, в которую мой непутёвый боец влюбится и станет нормальным человеком. Ну а она в него просто обязана влюбиться, если мы её вытащим из этого ада!
А когда у Страшилы появятся дети, я, видимо, стану фамильным мечом. Ух, хорошо бы!