— Это безусловно, но я-то не страдаю тупым пораженчеством, как адепты вашего ордена! Я вступаю в бой, чтобы победить, а не погибнуть, понятно? А пока ты заточен не на победу, а на попытку победить или даже на геройскую смерть, ничего ты не добьёшься и не изменишь!
— Ты не сможешь победить, — отозвался мой боец, не глядя на меня. — Ты просто не понимаешь… здесь всё всех устраивает, кроме тебя и… отдельных личностей. Вспомни… как хотели сжечь Несмеянку; я тебя уверяю: если ты лишишь народ зрелищ казней и публичных домов, тебе не будут благодарны.
— А мне наплевать на их благодарность, — огрызнулась я. — Они рангом ещё не вышли, чтоб я ориентировалась на их мнение! Чего себе не желаешь, того другому не делай: вот пока они не уяснят этот принцип, меня не будет заботить их точка зрения. Сами-то небось не хотели бы на место ваших гурий, чтоб их всю жизнь насиловали под идейным соусом. Да и идти на костёр, подозреваю, им не очень-то охота. Но, повторюсь, тут загвоздка скорее в устойчивых нейронных связях: люди даже не представляют, что может быть иначе.
Я хотела добавить, что если направить их железной рукой в нужное русло и как следует припугнуть, то они хоть и посопротивляются, вскоре привыкнут и будут яростно защищать свои новые свободы, как будто обладали ими всю жизнь. Но мне стало мерзковато от самой себя: пусть у меня и благие намерения, выходит какой-то сталинизм в худшем смысле этого слова. Как будто я по заветам князя Владимира насаждаю концепцию ненасилия огнём и мечом… Или иначе никак не вытащить из болота страну на таком уровне развития, с подобным отношением к ближнему своему?
У меня было чувство, что просто нужна другая точка зрения, чей-то ещё трезвый взгляд, потому что я-то — чистый теоретик… и вообще-то я подозревала, кто мне способен помочь, вот только при Страшиле об этом человеке лучше не вспоминать…
— Дина, — сказал мой боец, повернувшись ко мне с внезапной яростью, как будто почувствовав, о ком я думаю, — ведь ты сама рассказывала, что и у вас на планете люди всю историю воюют, убивают и насилуют; и ты по-прежнему веришь, что если им сообщить, что может быть иначе, они вдруг одумаются и перестанут делать привычное им, перестанут жаждать насилия? Что они переймут за тобой иную модель поведения, внезапно прозрев? Не ты ли обливалась слезами, рассказывая про пытки у вас в Афганистане и в Чечне — и всё ещё думаешь, что каждый рождается чистым, невинным и восприимчивым к добру? Если так, то ты просто блаженная дура!
— Каким рождается человек, прекрасно видно по детям маугли, — признала я. — Всё зависит от воспитания: и чтобы раскрыть врождённые качества, способности и таланты, чтобы сапиенс оправдал звание сапиенса, нужно нормальное, здоровое человеческое общество — ибо среди волков и ребёнок вырастет волком. Так вот ваше общество определённо хуже волчьего; но в любом человеке заложена некая, знаешь, искра трансцендентности, так что вас просто надо как следует раскачать. Поднять волну. Полагаю, что именно для этого-то я здесь и нахожусь.
— Какой трансцендентности ты ищешь в этих косных жестоких ублюдках?!
— Ой, боец, прости за прямоту, но уж твоя-то корова помолчала бы! — не выдержала я. — В своём глазу бревна не видишь! Чем тебе-то кичиться перед ними? чем они хуже — тем ли, что не лишились в детстве родителей?
— Вот так сложилось, я что, виноват в этом?! — разъярился Страшила.
— Так я и не говорю, что кто-то из вас виноват. Я говорю, что здесь творится абсолютный трэш, и никто, кроме вас самих, не приведёт вашу жизнь в божеский вид. Чего ты ждёшь — что с неба сойдёт мессия и всё за тебя сделает? Дудки! Вот он, твой мессия, пошевелиться не может! Знаешь, в чём смысл притчи о добром самаритянине? как раз в этом: никто не даст нам избавленья — ни бог, ни царь и ни герой! добьёмся мы освобожденья своею собственной рукой! Не жди, что придёт герой и всё исправит, это диффузия ответственности, ясно? Сам становись героем: увидел беспредел — пошёл и принял меры.
— А я не хочу быть героем, — процедил Страшила. — Я хочу спокойно прожить свою жизнь и честно умереть. Как все. И больше мне ничего не надо.
— А если смерть — это не окончание жизни? — спросила я ехидно. — Представь себе, что жизнь вечная реально есть, а? Помнишь, я тебя учила диалектическому пониманию бесконечности Вселенной: мол, человек не может представить её как таковую, не имеющей границ и формы, поэтому включается образ этакой матрёшки: за каждой границей есть новая, и так до бесконечности. А вдруг жизнь вечная — это вот такое бесконечное перерождение в круге сансары? Хорошую религию придумали индусы! Прикинь, что ты в следующей жизни родишься в теле покровской девочки, которая осиротеет в детстве. А? представил? нравится? Вот чтобы не маяться в следующей жизни, давай в этой конкретной сделаем всё, как надо. Ведь тебе, боец, в моём лице выпал поистине уникальный шанс. Я же, блин, натуральный святой Грааль. И в бою помогу, и советом подскажу, и инфразвуком оберегу. Я, извини за прямоту, досталась тебе очень легко, вот ты и не можешь оценить, какое я сокровище. Послать бы тебя за тридевять земель, туда — не знаю куда, как у нас рыцари в средние века мотались!