— Мне что-то спать хочется, Дина, и голова болит, — виновато улыбнулся Страшила, улёгшись. — Часа через три разбуди, мы тогда и поговорим.
— Да раз голова болит, сам и просыпайся, во сколько получится, — удивилась я.
— Тогда я до утра спать буду, — фыркнул Страшила. — Нет, всё же разбуди. Я на тебя не обижаюсь, просто действительно болит голова.
— Боец, да ты чего?! Спи, сколько захочется, выздоравливай!
— Ну окей, — сдался Страшила и улыбнулся. — Спасибо.
— За что спасибо-то? Я что — зверь какой? Спи, не развалюсь я от того, что ты со мной один день не поговоришь. Спокойной ночи, то бишь дня.
Этот святой человек посмотрел на меня, а потом, забыв и наши препирательства, и размолвку по поводу магистра, уложил рядом с собой и прижал к груди через плед.
Предупреждения: одиннадцатый день третьего зимнего месяца
Пока Страшила спал, я сочиняла едкую вариацию на новеллу Урсулы Ле Гуин: о том, как въедливый и занудный мальчик Мирча Элиаде захотел узнать, откуда жители Омеласа знают то, что они знают — по поводу необходимости нахождения ребёнка в тёмном чулане для процветания города — аргументированно объяснил, что это миф, потребовал отпустить слабоумного — и потом его самого отняли у матери, «возлюбив» её, как Жан-Батиста Гренуя, и посадили в чулан со швабрами, где он вскоре сошёл с ума.
— Боец, вставай, у нас сегодня праздник Лета, — мрачно произнесла я шёпотом, дождавшись момента, когда минутная стрелка вытянется на циферблате во фрунт. — Просыпайся, ты хотел подготовиться к карательному походу.
Страшила действительно отнёсся к задуманной акции со всей серьёзностью. Он вышел из душа не просто с выбритыми висками, а свежеподстриженный, а затем сел заново пришивать к куртке пуговицу. Мне лично казалось, что она не особенно-то и отрывалась.
— Разреши, я тебя немного отвлеку, — смиренно попросила я. — Видишь ли, я за ночь кое-что надумала… Кое-что очень важное.
Я говорила довольно долго: Страшила успел пришить пуговицу и потом внимательно слушал мою тираду, то ослабляя, то снова затягивая пояс. Он поднял на меня глаза только однажды: когда я, чувствуя, что все мои доводы не работают, в отчаянии начала цитировать «Нетерпение сердца» Стефана Цвейга в том смысле, что для того, чтобы уйти, а не плыть по течению, требуется личное мужество, которое превыше того, которое люди проявляют на войне, и ляпнула, что на войну людей толкают и тщеславие, и скука, и легкомыслие — но чаще всего страх, мешающий человеку противопоставить себя общественному патриотическому порыву. Пока мнительный Страшила не подумал, что я обвиняю его в трусости, я переместила акцент на несогласие участвовать в военной вакханалии как проявление личной храбрости и, ничтоже сумняшеся, привела в пример восхвалявшийся в российских СМИ отказ Мохаммеда Али идти на вьетнамскую войну.
— Скажи честно, Дина, — сказал Страшила, когда я наконец выдохлась, — ты какого ответа от меня ждёшь?
— Я не жду, я знаю, что ты ответишь, — мрачно отозвалась я. — У тебя на первом месте сердце, а не разум, вот что плохо. Все эти понятия вроде чести, долга — я не знаю, какими ещё словами объяснять тебе их надуманность. Они используются ровно до тех пор, пока необходимость в них не отпадает. Валить нам надо отсюда, понимаешь?.. ва-лить. Послушайся умного человека, а?
Страшила только молча улыбнулся.
— Вот если женщина ставит сердце на первое место, то вы доказываете на этом примере умственное превосходство мужчины, — сказала я зло. — А если она действует по уму, вы уличаете её в циничности и отсутствии женственности — а себя возносите как тонко чувствующих и единственно понимающих, что значит честь. А на деле-то вы упрямые и тупые — и не видите за этими своими симулякрами дальше собственного носа. Я пытаюсь вытянуть тебя, а ты упираешься и ещё и рассуждаешь, что верёвка — это вервие простое. «Тяни!» — «Ты всё равно меня не вытянешь». — «Тяни!» — «Я всё равно останусь для тебя в тени. Ничем не сможешь ты мне, милая, помочь. Умоляю, не пытайся вытащить меня; всё равно не уцеплюсь за сброшенную вниз верёвку я». Тьфу!
— Ты несправедлива, — заметил Страшила, не обидевшись. — Понимаешь… положим, я бы прямо сейчас, не откладывая, собрался и ушёл, как ты говоришь, куда глаза глядят. Не переламывая тебя, нарушив все свои обязательства перед орденом и республикой… Неужели ты смогла бы уважать меня после этого? Ты своего отца бы смогла уважать…