— Смогла бы! — рявкнула я. — А тебе бы советовала провести рефрейминг и отыскать в этом поступке ещё большую смелость, чем та, которая нужна, чтобы никуда не уходить. Это как, знаешь… под грохот и рёв мортир другую явил я отвагу: был первый в стране дезертир.
Страшила, не скрываясь, брезгливо поморщился.
— Не надо мне, Дина, такой отваги, — отказался он. — А мортиры — это что?
— Какое-то оружие. Наверное, вроде гаубиц. Послушай, друг… Я тебя понимаю. Честное слово, понимаю. Давай начистоту, — мне показалось, что я «поймала» нужный настрой. — Когда ты принёс клятву, она дала тебе социальный статус, я фактически заверила его, у нас тоже это было: присяги на оружии и Библии, целование креста — и эта пафосная система поддерживается государством, потому что служит стабилизации общества. Она как бы… приобщает объект к абстрактному братству, необязательно воинскому, даёт ему чувство общности с коллективом — это суррогат коллективности, понимаешь? А все эти дурацкие тупые клятвы как бы придают коллективу некую элитарность. Чем больше идиотских ограничений, тем сильнее члены коллектива гордятся участием в нём: это дичайший парадокс, который я не могу объяснить. — Я была знакома с выпускницей пансиона воспитанниц Минобороны, и её восторженные рассказы вызывали в моей душе непритворный ужас; больше всего меня поражало, что в строгом регламенте, досмотрах сумок после «увалов», выискивании «запрещёнки» в шкафах девушки видели очередное свидетельство исключительности и элитарности своего пансиона. — Но это всё — интегрирующие механизмы, они эффективны в том смысле, что человек больше всего боится быть отлучённым от принявшего его сообщества, выброшенным из него. Это работает на той же основе, что институт церковного проклятия. — А в средневековье-то отлучение с анафематствованием означало ещё и потерю гражданских прав. — Я знаю, сокол мой, что у тебя в голове полно ерунды о чести и долге; я не представляю, как убедить тебя, что это всё — надуманная ересь, изобретённая и использующаяся товарищами, которые сами не верят в неё ни на гран. Я тоже пользуюсь этими понятиями, они окрашивают жизнь, придают ей вкус… но сейчас, боец, они опасны, и я чувствую эту опасность. Я, может быть, ошибаюсь — а что, если нет? Я ведь угадала с Воронихой. И с Мефодькой: я не разбудила тебя, когда он подходил, потому что не поняла сразу природу моей тревоги и подумала, что это просто моя мнительность.
Страшила поднял руку, не глядя на меня, и я замолчала.
— Не трать на меня слова, Дина, — произнёс он тихо. — Ты же знаешь: я всё равно… Я понимаю, о чём ты говоришь…
— Но от статуса своего отказаться не готов, — едко подсказала я.
— Да не от статуса, — устало качнул головой Страшила. — Ну или от статуса… Я не могу сознательно нарушить клятву. Ты, наверное, права… но я не могу.
— Потому что ты слишком серьёзный, — объяснила я с тоскливым звоном. — Ты же сейчас от пары моих полушутливых замечаний сделался такой угрюмый и вымотанный, как будто всю ночь не восстанавливал силы сном, а умерщвлял плоть молитвенными бдениями. Кстати, насчёт бдений: а может, вправду, замолим? Молитва, покаяние, добрые дела — неужели не прокатит, чтобы загладить одно маленькое клятвопреступление? Ой, ладно, делай, как знаешь, надоело. А у вас в монастыре нигде не написано чего-нибудь вроде: «Не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю»?
— Ну, так-то уж не надо, — хмыкнул Страшила. — Мне, Дина, моя жизнь нравится, и я делаю именно то, что хочу, честное воинское.
— Тебе она нравится, потому что ты другой жизни не представляешь! — заорала я шёпотом. — Кто единожды отведал сладкого, не захочет более горького; но тот, кто это сказал, не предполагал, что люди могут так яростно отказываться от сладкого!
Я в красках нарисовала Страшиле прекрасный образ уходящей за горизонт дороги, с пылью, прибитой недавно прошедшим ливнем, так что звук шагов похож на стук молоточков, обтянутых велюром. Страшила слушал меня очень внимательно, временами улыбаясь, но не проникся.
— Не понимаю, почему тебе так нравится идея бродяжничества, — заметил он мягко. — То, о чём ты говоришь, это ещё и отсутствие еды, и необходимость грабить кого-то время от времени… и перспектива связаться с какими-нибудь подлецами, если хочешь выжить. А если промокнешь под ливнем, прибившим к дороге пыль, то можно получить воспаление лёгких и умереть.