— Дина, вот ты вроде умная девушка…
— Спасибо! — пафосным шёпотом перебила я Страшилу. — Спасибо, очень приятно это слышать, но ты мне зубы не заговаривай. Ум-то бывает разный: можно знать что-то отвлечённое про кредитно-денежную систему, а можно знать, где добыть деньги или как получить навар со своих отвлечённых знаний. У меня, увы, преобладает знание первого типа, но иногда проявляется и второе, пусть и на уровне интуиции. Так вот я тебе говорю: мне не нравится эта нездоровая обстановка. Я одной отсутствующей у меня частью тела чувствую, что пахнет жареным. Носом, в смысле.
— Если орден считает нужным отслеживать, куда я хожу и с кем говорю, пусть будет так, — мрачно объявил мой боец.
— Вот у нас тоже так думают — и оправдывают всё принципом экзистенциальной безопасности. Мол, важнее выявлять и ловить террористов; идеальный предлог для ущемления свобод. А я тебе говорю, что человек, готовый променять свободу на безопасность, не достоин ни того, ни другого! Ну а вы и без всяких террористов плюнули на личные права человека. В частности, на неприкосновенность частной жизни. Стыдно!
— Мне, Дина, нечего скрывать, — отрезал Страшила. — Пусть неприкосновенность частной жизни защищают те, у кого нечиста совесть. Я против ордена ничего не замышляю.
— Ненавижу этот аргумент! — разозлилась я. — Не нужна ему неприкосновенность частной жизни; потому что у тебя её вообще нет, а? А отсутствие свободы слова тебя не волнует, потому что тебе нечего сказать, так? Эдвард Сноуден умилялся таким вот незамутнённым, как ты! А не допускаешь ли ты, что неприкосновенность личной жизни защищают те, кто просто брезгует грязными лапами государства, стремящимся знать о своих гражданах как можно больше — в том числе в целях манипуляции? Некоторые-то люди ставят право на тайну личной жизни выше своей безопасности — из принципа, понимаешь? Помнишь, ты объяснял, почему у вас не приживётся древнеиндийский полиграф с гонгом? И перед тем как говорить, что тебе нечего скрывать, вспомни, что кое у кого в этой комнате — поющий меч, между прочим, вкусивший кровушки того ряженого. Иди ещё покайся в этом вашим исповедникам! Они у вас, я так понимаю, что-то вроде наших психотерапевтов.
— Чего?
— Психотерапевтов. Специалисты или шарлатаны, помогающие найти примирение со своей совестью.
— А это тут при чём? — развеселился Страшила. — Ничего ты не ищешь, а просто обеляешь себя в глазах ордена, чему гарантом выступает дух святой. Или не обеляешь, если виноват и не готов при этом солгать на исповеди. Это только особенно двинутые примиряются с собственной совестью, каются, молятся… ну, это их дело.
— У вас, выходит, тайны исповеди нет априори, — подытожила я.
— Ну так я бы тоже не сказал, — неожиданно возразил Страшила. — Есть и те, кто видит свой долг… эм-м… как бы в посредничестве между воином и святым духом. Они принципиально стараются не вмешивать орден и в отчётах ничего конкретного, что опасно для тебя, как правило, не указывают. Но я даже им не рискнул бы признаться, что ты живая.
— Разумное решение, — проворчала я. — Вот наш литературный товарищ по прозвищу Овод тоже много во что верил. Он был юный и наивный, приписывал священникам только функцию психотерапевта и примирения с Господом богом — и нечаянно слил стукачу в рясе информацию об их тайной антиправительственной организации.
— Да — именно так — поэтому лишнего нельзя говорить никогда и ни при каких условиях, чтобы даже в случае ошибки подставить только себя. И вообще всё это очень рискованно… и не стоит этого риска.
— Согласна, — мрачно одобрила я. — Скажи, а мы теперь ведь не пойдём «на дело»? Ну, раз за нами установлена слежка. Мы же не хотим навести на этих тесаковцев ваших внутриорденских стражей порядка.
— Так они же сняли слежку, — возразил Страшила.
— С чего ты взял?
— Нам ведь сказали: ну ладно — смотри, предупредили тебя. То есть меня. Так что, полагаю, следить перестанут. Хотя на карандаш, как ты говоришь, меня явно взяли; в личное дело, наверное, занесли… — Страшила, ёрничая, тяжело вздохнул, а потом звонко рассмеялся: — Что я всю жизнь творил — ни разу не ловили, ни одной пометки не было… а вот вышел и пару слов сказал…
— Всё моё тлетворное влияние, — ехидно посочувствовала я. — Как познакомился со мной, так и понеслось: диссидентство, либерализм, моральное разложение… а всего забавнее то, что ты при этом — государственник почище самого Катаракты и полностью одобряешь партийную линию. Что смеёшься? Над собой смеёшься! И, между прочим, по объёму твоего личного дела не скажешь, что в нём ни одной пометки: целый талмуд собрали! Ты действительно смейся потише, а то ваши доносчики услышат, что ты смеёшься в пустой комнате, и накатают очередную кляузу.