По размерам комнатка была примерно как вагончик на московской монорельсовой дороге, зато с потолком высотой в два человеческих роста, как в офицерском общежитии над кондитерской фабрикой на улице Алексея Дикого, где мы раньше жили. Всю стену напротив двери занимало тёмное витражное окно.
Обстановка, мягко говоря, была скудная. Из мебели здесь были только обшарпанный шкаф, убогая тумбочка и два кожаных матраца со спинками. У стены рядом с одним из матрацев располагалась какая-то странная конструкция: что-то вроде металлической планки на ножках с двумя припаянными сверху штуками, похожими на разъёмные держатели для стекла. Страшила уложил меня в эту конструкцию, как раз когда до меня дошло, для чего она предназначена, гостеприимно указал Цифре на второй странный гибрид матраца и кресла, а сам открыл форточку и приволок из коридора три кадки с прелестными красными ёлочками в светящихся звёздочках. Я присмотрелась к полу: мне показалось, что у него есть лёгкий наклон в сторону окна, но возможно, дело было в неаккуратно сделанном держателе.
Цифра, не снимая куртки, сел на матрац, Страшила же с гримасой опустился прямо на каменный пол, прислонившись спиной к стене.
— Боец, а ты не простудишься? — спросила я, зачарованно глядя на ёлочки; они своим свечением удивительно облагораживали убогую казённую обстановку, превращая её в нечто волшебное.
— То есть когда я спал на земле в одной куртке, тебя этот вопрос не беспокоил, — огрызнулся он.
— Ну спал ты, положим, не на земле, а на лапнике.
Страшила косо глянул на меня, потом, не ответив, запустил пальцы в волосы и со злостью дёрнул за отросшие пряди:
— Ненавижу…
Цифра предостерегающе поднял руку.
— Последний день, соберись…
— Красота-а, — звеняще констатировала я, совершенно их не слушая.
— Красота… — проворчал Страшила, поднялся и наклонился над одной из ёлочек. — Моль небесная, Цифра, вот что за скоты? Земля совсем сухая. Ладно бы поливать надо было часто, а то редко, и всё равно…
Он подошёл к стоявшему в углу ведру, поднял, а затем вдруг с грохотом уронил. Ведро упало набок, и из него выбралась мышка. Она вяло затопала в сторону: видимо, у неё затекли лапки, или она только что проснулась. Вообще-то я не любила грызунов, но в этой конкретной мышке было что-то очень милое.
И тут Страшила неожиданно схватил меня… а потом часть поля зрения оказалась заляпана розово-красным, а милая сонная мышка лежала на полу, разрубленная наискосок пополам.
Я даже не могла закрыть глаза, чтобы не видеть этого чего-то мерзко-розового-красного — крови, может быть, кишок — прямо на себе. Клинком словно бы ощущалось нечто омерзительно-влажное, хотя я догадывалась, что это только иллюзия…
— А если б лезвием о плиты? — взвыл Цифра.
— Да ты издеваешься? — с досадой спросил Страшила. — Я что, ребёнок — до пола рубить?
Единственное, о чём я думала, чувствуя, что клинок покрывается слезами, как росой: не закричать. Сюрреализм происходящего — не повод подставлять монахов… и себя… да сотрите же это кто-нибудь к чертям собачьим!..
Я осознала, что прошептала это вслух, когда Цифра выругался так, что я на миг усомнилась в том, что он монах (да я вообще не предполагала, что он такие слова знает!), выдернул из кармана белоснежный носовой платок и швырнул его Страшиле. Тот, поймав, растерянно взглянул на меня и лихорадочно начал вытирать кровь, смешивая её с моими слезами. Цифра выбросил останки бедной мыши в форточку (за что я была ему очень благодарна), потом открыл вторую дверь, которую я сначала не заметила, и приволок оттуда в ведре воды. Страшила вскочил на ноги, подхватив меня, а Цифра щедрой рукой выплеснул всё ведро на пол, вытащил из-за шкафа метлу и принялся широкими движениями «сметать» воду по направлению к окну.
Вот это я понимаю, суровая уборка по-мужски, никакого размазывания грязи по каменным плитам: чуть дымившаяся вода, смывая кровь, медленно стекла по покатому полу в сторону витражного окна, где слева на уровне пола находилось небольшое квадратное отверстие. «На голову кому-нибудь», — подумала я с невольным ехидством.
Пол остался основательно мокрым, и я удивилась, почему здесь нет плесени; возможно, от неё спасала хорошая вентиляция. Я представила, что в комнатах для верности будут жечь серные шашки, как это делал мой крёстный в подвале на даче, и, несмотря на свои растрёпанные чувства, хмыкнула.