Он тоже, наверное, вспомнил это, потому что посмотрел на меня с улыбкой.
— До сих пор не понимаю, как ты не испугалась горящего керосина, — сказал он одними губами, прижав меня к виску.
Ох, боец, ты и не представляешь, насколько это было клёво… Правда, я была абсолютно уверена, что это бензин, хотя он и выглядел анахронизмом: может, если бы Катаракта озвучивал свои действия и прямо сказал, что это керосин, я бы и не смогла провести настолько чёткую аналогию с фокусами Фейнмана и действительно испугалась бы. Хотя откуда мне знать-то, что это был и впрямь керосин, а не бензин? Потому что так сказали воины-монахи? да можно подумать, им известен запах бензина! Возможно, это вообще была какая-то смежная фракция…
— Боец!! — поспешно зашипела я ему в висок. — Догони этого парня, который только-только с посвящения, который идёт перед нами! Спроси, кто его куратор, какой у него номер!
— Зачем?
— Посмотри на бляшки на его ремне! Это же модель атома Резерфорда! Наверняка у его куратора тоже поющий меч, иначе откуда бы он взял эту схему?
— Да это просто пересекающиеся овалы.
— Боец, ты кого учишь?! В центре ядро из слипшихся нуклонов, а на орбитах электрончики! А ты же помнишь, что это устаревший подход: электрон — не частица, чтобы его вот так изображать, а скорее волна?
— Да и моль небесная с ними… — с досадой пробормотал Страшила.
— Не моль! Подойди и спроси, кто его куратор! Или какой номер у него самого: они ж с его куратором, по идее, должны будут сейчас праздновать. Познакомишься с ними, под каким-нибудь предлогом оставишь нас с его мечом одних в комнате…
— Это нескромно, — одними губами возразил мой боец. — Дина, нельзя так навязываться. У этого воина сейчас лучший момент в жизни, он наконец обрёл цельность и абсолютно счастлив; а ты предлагаешь лезть к нему с посторонними вопросами.
— Потому что я тоже хочу обрести цельность и абсолютное счастье, пообщавшись наконец с кем-то, кто подобен мне, тем более если он знает физику!!
— Нет, — отрезал Страшила и по-хамски отклонил меня от виска, закрыв для меня возможность переговариваться с ним.
Вот же сволочь.
Я надеялась, что мне всё-таки повезёт и я увижу, в комнату с каким номером зайдёт этот новопосвящённый, но он свернул на какую-то лестницу. Я едва удержалась, чтоб не заорать ему вслед, что модель атома Резерфорда устарела.
Настроение у меня сделалось на редкость скверным. Меня словно поманили конфеткой, как ребёнка, и спрятали её обратно в карман. Я взбесилась и на мерзавца, которого мы шли карать организованной группировкой, не имея возможности свернуть с маршрута и проследить за этим молодым воином, только-только обретшим меч; и на мнительность Страшилы: ответил бы нам этот молоденький, и вовсе это не вывело бы его из нирваны, в которой он явно пребывал; и в целом на дебильные правила этого монастыря, запрещавших говорить, когда и где мне хотелось. Вот сейчас заору во весь голос, что я о них думаю!..
Разумеется, орать я всё-таки не стала; не хватало мне только сердечного приступа у моего бойца.
Отдельно взбесил меня ребёнок, которого Аника вызвал мудрёным стуком в дверь. Он был из тех, кого деликатно называют перекормленными, вконец растерянный, и я, честно говоря, ожидала, что он скажет нам, что пошутил и никуда не надо идти. Но нет: мальчик промолчал, и мы всей группой, что называется, в боевом порядке, отправились тесаковствовать.
Я даже выразить не могла, как мне не нравилась вся эта безумная история с криминальным душком.
У комнаты 21833 мы остановились. Аника отдал какую-то краткую команду на латыни, сопроводив её вполне понятным жестом: он предлагал нам курсировать туда-сюда по коридору.
«Тогда при чём тут организованная группа, если мы изображаем праздношатающихся, случайно проходивших мимо? — злобно подумала я. — По-моему, план недоработан. Точнее сказать, его вообще нет!»
Однако никто, кроме меня, не уловил противоречия, так что мы непринуждённо рассыпались по коридору и принялись ходить взад-вперёд прогулочным шагом. Не знаю, что при этом думали остальные, а я чувствовала себя идиоткой. Страшила тоже бесился: он был, как и вся их гоп-компания, без шапки, и его узнавали. Но что примечательно: хотя в лабиринте воины в основном недвусмысленно изъявили несогласие с его предложением и ворчали после решения магистра, сейчас на моего бойца смотрели с одобрением и уважением. Недоброжелательства или агрессии я не видела почти ни у кого.