Мальчик, которого я про себя из злобы окрестила Хрюшей, как персонажа «Повелителя мух» Голдинга, постучался. Какое-то время было тихо, потом дверь открылась, и на пороге показался очень коротко стриженный белобрысый человек средних лет с выбритыми висками. Он, по-моему, не был ни на кого похож. Так, обычный мужичок.
Мы как раз медленно шагали к нему, и вдруг Страшила чуть слышно присвистнул.
— Да это же известная личность, — пробормотал он, мрачно улыбнувшись. — Как это я номер не узнал… Без доказательств обойдёмся, Дина. Он по всему монастырю известен. Зажился на свете…
Страшила резко ускорил шаг и направился к мужичку.
— Блин, боец! — жалобно пискнула я в висок Страшиле, но не придумала, что сказать: плана всё равно не было. — Ладно, тогда, когда подойдёшь к нему, спроси: «Семки есть?». Это древнее земное заклинание для успеха при наезде; приносит удачу, если с него начать разговор.
Наивный Страшила принял мои слова за чистую монету.
— Семки есть? — осведомился он, подойдя к мужичку, и я, не выдержав, взвыла от дикого хохота на очень высокой частоте, недоступной никому из присутствующих, включая «Хрюшу».
— Что? — не понял тот.
Страшила в ответ холодно улыбнулся.
— Знаешь, — сказал он, — мне всю жизнь было интересно, почему нет тех, которые бы убивали таких, как ты. Кляузами я не занимаюсь, — он аккуратно прислонил меня к стене и не менее аккуратно сграбастал этого коротко стриженного за куртку; пластинки жалобно звякнули. — Предпочитаю решать всё лично, если уж возникает… недопонимание.
Белобрысый даже не пытался вырваться. Он молча смотрел на Страшилу растерянными блёклыми глазами и изредка сглатывал.
А уже в следующее мгновение парни, с которыми мы пришли, подбежали к нам и сгрудились рядом. Мальчика мне не было видно из-за раскрытой двери. Я с некоторой опаской ждала, что будет дальше. Вывозите, земные семки!
— Я ничего не знаю, — вяло сказал этот коротко стриженный. — Я ни при чём тут, не понимаю, что ты говоришь.
— Не понимаешь? — напали на него парни; некоторые перешли на латынь — и тоже перемешали её с русским матом и его производными, что изрядно веселило. — Сейчас поймёшь! Башкой об стену приложим — мигом в мозгах прояснится!
«Демократия, права человека», — ворчливо подумала я без излишней искренности. Вообще всё было по правилам: демос явно не признавал за этим человеком права входить в него, а в таком случае нарушение его прав вполне соответствовало принципам классической афинской демократии. (Один мой знакомый на основе этого выводил, что раскулачивание в СССР было вполне в духе демократии).
Аника с какой-то удивительной деликатностью отнял белобрысого у Страшилы, всё ещё державшего того за грудки; меня это порадовало. Как ни странно, парни не стали бить стриженого и прикладывать его башкой об стену, а просто окружили и с отборной руганью дали ему понюхать кулаки. Страшила, к моему удовольствию, до такого хулиганства не опустился: он величественно скрестил руки на груди и принялся наблюдать за происходящим.
— Я ничего не понимаю, — упрямо повторила наша жертва.
— Всё в мире понимать — уж слишком много твоя душа пытается урвать, — флегматично процитировал Страшила, и я снова чуть не взвыла от смеха. — Случись такой скандал, ты стал бы богом; а двум богам — как в байке про берлогу — на этом тесном свете не бывать.
Парни посмотрели на Страшилу с таким уважением, как будто он сам сочинил это, а не стибрил у меня, стибрившей это у Юрия Малеева, преподававшего у нас в институте. Впрочем, кажется, я немного исказила текст при передаче; свериться-то тут негде…
— Я тебя знаю, — отозвался белобрысый, отступив в комнату и крепко взявшись за ручку двери. — Ты в лабиринте ещё говорил. Что, думаешь, тебя не найдут?
Страшила беззаботно улыбнулся.
— Можно подумать, я прячусь, — сказал он с лёгким презрением. — Шестьдесят — четыреста двенадцать, пожалуйста.
— Кстати, запомни, кулёма: если с ним что-то случится, то, даже если ты ни при чём будешь, спросим с тебя, — ласково добавил Аника, жестом гопника со стажем погладив костяшки внушительного кулака.