— На второй поход в столовую у меня, по-моему, уже сил не хватит, — углом рта пожаловался мне Страшила, шагая по коридору.
Я, находясь у него за спиной, вынуждена была смолчать при посторонних, а то бы порекомендовала просто вернуться и припрячь Августинчика принести нам еды. Ничего особенного в этом не было бы, можно и поэксплуатировать немножко труд несовершеннолетнего.
Мы со Страшилой вошли в канцелярию и остановились на пороге в крайнем изумлении: воины-монахи летучими мышами метались по помещению, и у них, по-моему, был какой-то праздник, потому что они перекидывались весёлыми убойными шутками и ржали во всё горло. Язычки огня в лампах на полу радостно плясали.
— Чего хотел, парень? — дружелюбно крикнул один из воинов-монахов, пробегая мимо.
— Мне велели сюда явиться, — сказал мой боец, с удивлением осматривая весёлую кутерьму.
— А, святой брат Страшила, защитник осуждённых на смерть! — радостно всплеснул руками ещё один воин (он как раз мыл в раковине стакан, который при этом движении чуть не вылетел у него из пальцев) и, подбежав к столу, схватил с него бутылку синего стекла в нитяной оплётке. — Давай, пока начальство не видит… у нас праздник большой! Просто бочку бы выкатил и всех поил!
— Какой праздник-то? — спросил Страшила, улыбнувшись, и взял стакан.
Судя по цвету жидкости, там было обычное их дрянное вино. Вообще я, как убеждённая трезвенница, поскрежетала про себя несуществующими зубами, но решила, что от одного стакана мой боец всё равно не захмелеет.
— Нас наверх переводят! — заорал воин в восторге и, подбросив в воздух пробку от бутылки, ловко поймал её. — Столько Щука над этим бился — всё ж таки позволили! Генеральный приезжал недавно, вот бумагу привозил.
— А почему раньше не позволяли? — удивился Страшила.
— Ой, а то ты не знаешь, как у нас дела делаются! Юроды эти заладили: обычаи, традиции; канцеляристы испокон века тут сидели, в этих стенах чуть ли ещё не при Первой непорочной матери бумаги подписывали! — воин сделал выразительную гримасу и победно, заливисто хохотнул. — Сами пусть со своими традициями тут сидят, если охота! Жуть: ну ты видишь, потолок как будто бы на башку опускается! Крылья, можно сказать, расправить негде!
— Вижу.
— Корма! — раскатисто заорали от стеллажей. — Ты зачем парня поишь? Это ты тут, как сыч, сидишь, а его вызывают, видимо; что он, перегаром на высокое начальство дышать будет?
— Да ладно, скажет, что заболел и грудь растирал, поэтому и запах, — не смущаясь, отозвался воин.
— Кор-рма!
— Да нет, спасибо, я тогда потом, — дипломатично сказал Страшила и поставил недопитый стакан на стол.
— Э-эх! — без особого сожаления воскликнул Корма, подхватил стакан и долил его до краёв вином, опрокинув бутылку и тряхнув её, чтобы из горлышка стекли последние капли. — За великого магистра, слава ему, и да живёт он вечно!
«Слава!» — влюблённо подхватила я про себя.
— Не хочешь к нам работать пойти? — продолжал Корма, сделав большой глоток. — Мечом не ткнут, работа не пыльная, и залу такую выделили — просто зала для свадьбы бога, а не канцелярия! Вот сейчас перетаскиваем всё туда. Щука уж давно распорядился освободить помещение, а эти юроды всё возражали, апелляции подавали. Традиции у них!
Страшила молча качнул головой и с какой-то странной растерянностью скосил на меня глаза. Я не сразу поняла, в чём дело, но предположила, что его, как и меня, поразило то, что Корма спокойно выпил вино после постороннего человека. Я-то, впрочем, как раз восприняла его поведение как должное: в моём понятии, это уровень брезгливости Страшилы как раз был чем-то нехарактерным для его общества. Мой вполне цивилизованный батя, скажем, мог без зазрения совести вкушать с товарищем тушёнку вилками из одной и той же банки. Что поделать: национальные традиции. А мама вот любила рассказывать историю в духе Лескова, как в старообрядческий дом её дедушки постучался какой-то несчастный путник и попросил воды. Ему подали стакан, он выпил, поблагодарил и пошёл со двора — а вслед ему демонстративно швырнули уже пустой стакан. Меня эта история всегда очень веселила. Плевать этим старообрядцам было на то, что Христос-то не брезговал пировать вообще с кем бы то ни было, с разным сбродом! И ещё и налицо было желание унизить человека, потому что так-то в доме прадедушки в сенях специально для жаждущих посторонних товарищей были ведро и ковшик со свежей ключевой водой: идеально чистые, но назывались они погаными, потому что пили из них не свои, а чужие, да ещё и иноверцы. Показали бы усталому путнику на это ведро! Нет, надо было «напоить одного из малых сих» из стакана, а потом швырнуть его человеку вслед. Тьфу!