Корма, не догадывавшийся о всколыхнувших мою душу воспоминаниях, спокойно допивал вино. Страшилу явно коробило — теперь я уже не сомневалась, что из-за недостатка гигиены. Мне припомнилось, с какой брезгливостью он рассказывал про общую золотую лжицу, которая используется при причащении.
— Так не хочешь у нас в канцелярии работать? — снова спросил Корма весело, выуживая откуда-то из-под бумаг на столе поджаристую ножку (по-моему, куриную) и принимаясь обгладывать её с аппетитным хрустом. — Ты не думай, даже если срок подачи вышел, можно… Любую бумажку задним числом оформим, никто в жизни не разберётся…
— Корма! — снова завопили от стеллажей. — Братья-товарищи работают в поте лица своего, а он расселся, грызёт уже что-то!
— У меня обеденный перерыв! — хладнокровно отозвался Корма.
Из-за стеллажей вылез толстый мужик, весь в пыли, с растрёпанными, давно не стриженными волосами. Виски он, видимо, не брил уже дня три, волосы на них серебрились сединой; я удивилась, что он не бреет всю голову, раз считается начальством.
— Что зубы святому брату заговариваешь? — напустился он на Корму, который, не смущаясь, продолжал деловито обгрызать ножку. — Он ждёт вообще-то! Четыреста двенадцатый — помню, тебя в четыре ноля пятый вызывают, направление сейчас… где оно… — он принялся рыться в бумагах на столе. — Забыл: ты шестьдесят или шестьдесят один?
Страшила не сразу понял, но потом всё же догадался, что вопрос относится к двум первым цифрам номера.
— Шестьдесят.
— Хорошо, хорошо… Корма, крабова палочка, моль небесная, ступай работать! — топнул он ногой, не отрываясь от поисков бумаги; тот даже не шевельнулся, с демонстративным наслаждением скусывая с ножки последние волоконца мяса. — Вот! — он протянул Страшиле нечто мятое, исписанное вперемешку двумя почерками: идеально каллиграфическим и неразборчивым, которому позавидовал бы любой врач. — Ты ведь Сатана?
Мой бедный воин моргнул. Я тоже удивилась. «Уж не скрывает ли от меня этот божий одуванчик лихую сатанистскую юность? — подумала я с юмором. — Не кроются ли за его детскими походами на кладбище воспоминания о человеческих жертвоприношениях, которыми он руководил?»
Впрочем, по внешнему виду Страшилы можно было понять, что неожиданное прозвище ошарашило его так же, как и меня.
— Что? — переспросил он наконец ошалело.
— Прозвище как, не разберу. Сатана? Или Странник? — он прищурился, рассматривая непонятные каракули.
— Я Страшила…
— А, Страшила — неразборчиво просто, понимаешь… Да, Страшила. В пятый, короче. К пятому заместителю. Бумагу бери, этим у двери тогда отдай. Кор-рма!
— Иду, иду, — отозвался тот, как бы невзначай уронил кость на пол, вытер сальные пальцы о собственные брюки и, мигом подобравшись, бросился к стеллажу.
Мы отправились искать этот пятый кабинет. По логике вещей, он должен был находиться рядом с каморкой Катаракты, но Страшила объяснил мне, что не всё так просто: ждущие приёма у воинов-монахов первой степени, то бишь его заместителей, не должны иметь возможность сидеть так, чтобы видеть, что происходит у двери великого магистра. Я предположила, что это сделано в целях безопасности: чтобы предполагаемому диверсанту было сложнее рассчитать, когда Щука бодрствует и работает, когда его кто защищает.
Страшила, по-моему, до сих пор не отошёл от тех замечательных прозвищ, которыми его наградили. Мне очень хотелось слегка подтрунить над ним, благо в коридорах было не особенно людно, но я не решилась. И так человек ошалел, а тут ещё я вдобавок. Однако тут сам Страшила, прислонившись к стене в лестничном пролёте, развернул вручённую ему бумагу, и я смогла её рассмотреть. Как я и предполагала, каллиграфическим почерком было написано «тело» документа, а номер и прозвище адресата, как и номер кабинета, куда его направляли, вписывал от руки какой-то строчила, в котором явно погиб эскулап. Номер, впрочем, можно было разобрать без затруднений, хотя цифры и прыгали, и свисали со строчек, как будто напечатанные шрифтом Gabriola (и среди них не оказалось и двух одинакового размера). А вот буквы…