— По-моему, тут написано: «сталкер», — шёпотом заметила я. — С маленькой буквы к тому же.
— Тут чёрт-те что написано, — проворчал Страшила.
— А неплохое было бы прозвище, — мечтательно сказала я. — Сталкерушка ты мой. Какая у тебя самая заветная мечта, боец, а? не может быть так, чтобы умереть в бою! Молчишь? А мне нужно — счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженный!
И тут — не знаю, что на меня нашло — то ли шаловливый бесёнок дёрнул за рукоять, то ли от чего-то закружилась несуществующая голова… впрочем, отмечу, что до этого я осмотрела доступную мне перспективу — на лестнице никого не было; прислушалась — шагов не раздавалось. И я, даже не сделав паузы после моих предыдущих слов, громко спела своим вполне себе звонким, однозначно не мужским голосом, на одной лишь мне ведомый мотив:
— Лучше Зона снаружи, чем Зона внутри…
Страшила замер, потом с хрустом смял направление в кулаке и кинулся по лестнице наверх. В следующем пролёте он метнулся в коридор и быстро, но не выбиваясь из общей массы, зашагал куда-то, не оборачиваясь ко мне. Я, разумеется, сразу замерла и не подавала признаков жизни.
Мы поплутали немного по монастырю, делая вид, что идём куда-то по своим делам; и судя по всему, к 00005 при этом не приблизились.
В очередном лестничном пролёте Страшила вымотанно прислонился к стене и взялся за сердце.
— Да, Дина, — выдохнул он, причём даже без упрёка. — С тобой не соскучишься.
— Там же никого не было… — оправдалась я жалобным шёпотом. — Я проверила.
— Если бы кто-то был, — сказал Страшила, выпрямляясь, — мы бы с тобой сейчас здесь не разговаривали.
Он укоризненно покачал головой и вдруг прыснул. Я решила, что у моего бойца начинается истерика на нервной почве, но он смеялся вполне весело и без тех ноток, которые выдают нервный срыв.
— Подставишь ты меня так когда-нибудь, — спокойно резюмировал Страшила, отсмеявшись. — Ладно, говорить тебе бесполезно. Ты хотя бы у этого заместителя молчи.
— Не беспокойся, — заверила его я шёпотом. — Вот-те крест: громче, чем сейчас, говорить не буду.
Страшила схватился обеими руками за голову и тихо застонал.
— Да это же шутка, боец, — поспешно успокоила его я.
— Так ведь с тебя станется, — резонно заметил Страшила. — Ладно, пойдём.
К заместителю в пятом кабинете была очередь из трёх человек. Все они сидели в ряд на длинной лавочке с обитым кожей сиденьем (точь-в-точь как у нас в поликлиниках, только здесь кожа, похоже, была настоящая), к которой с одной стороны примыкал стол бритоголовых фараончиков, регистрировавших посетителей. Короче говоря, было видно и без вопросов, кто последний и где конец очереди, так что Страшила молча сел, стараясь не задеть наконечником ножен обивку. Из-за двери доносился невнятный бас.
Едва в кабинет входил очередной дождавшийся своей очереди товарищ, двое бритоголовых за столиком махали следующему, он оперативно мыл руки, затем по отпечатку пальца удостоверяли его личность, и он ждал, когда можно будет заходить.
Страшилу тут же узнали.
— Уже потащили по инстанциям? — сочувственно спросил нас молодой фараончик с озорными чёрными глазами, прокатывая по листочку подушечку пальца мрачного воина с фингалом под левым глазом. — Лихо ты там на сожжении…
— Ты с ним не спорь только, — дружеским шёпотом посоветовал воин с добрым морщинистым лицом, занявший очередь сразу после нас; волосы у него напоминали смесь соли с перцем, и казалось, что их нарисовали простым карандашом. — Нехай лает, ты кайся, а делай по-своему. И не страшно тебе было?
— Страшно, — мрачно ответил мой боец.
— Страшно, — с уважением повторил воин с «нарисованными» волосами и доверительно наклонился к нам. — Так и не надо тогда, сынок… пусть их, хулиганов. Верно, бывает такое, что невинного осуждают, а никто не вступится — ты вот тогда, сынок, говори. А с этими… пусть их. Дух святой им судья. Правильно я говорю?
Страшила мрачно промолчал. Я оценила ловушку, в которую он попал: полностью разделяя мнение этого военного пенсионера, как бы он сейчас признал это вслух?
— Ты слушай старших, не спорь с ними! — пожилой воин произнёс это с таким добрым, необидным юмором, что все улыбнулись. — И уж особливо не пререкайся с этим, — он страдальчески сморщился, показав на дверь.