Я невольно засмеялась от такой угрозы: спасибо Чупакабре, я точно знала, что мой боец имеет голову на плечах, чтобы соображать, что можно говорить на исповеди, а что — нет. Дай бог ему доброго здоровья, монстрику нашему!
— Так ты что думаешь, я вор, чтобы стыдиться своих поступков? — произнёс Страшила, у которого начинали подрагивать руки от ярости. — Или полагаешь, что я побоюсь снова объяснить всем, что и почему?
— А что на мече придётся клясться, что говоришь правду, не боишься, нет? — уточнил бритоголовый, внешне теряя к нам интерес и наклоняясь над какой-то бумагой.
— Нет. А я должен этого бояться?
Я впилась в Страшилу взглядом. Неужели, пока он убеждал других, что никто не заслуживает смерти на костре, то и сам незаметно в это поверил?
— Ну, понятно, клясться все вы готовы, когда припечёт… или припекут, — цинично хмыкнул бритоголовый. — Хоть мечом, хоть…
Матерился он, стыдливо понижая голос, и от этого плохо рифмованная присказка звучала ещё противнее. Я считала, что если уж ругаться, то смело, по-человечески, иначе это отдаёт руганью школьников, которые боятся, что их залихватскую матерщину услышат родители и всыплют по первое число.
Страшиле поговорка тоже категорически не понравилась, потому что он круто повернулся и направился к двери. Фараончик просто ошалел от такой наглости. Мне было как-то не по себе, но останавливать моего бойца я не стала.
— Ты кем себя мнишь? — визгливо закричал нам вслед «Иуда», захлёбываясь словами. — Подумаешь, любимчик магистра! Как на лимесе-то служить собрался, там на такое сквозь пальцы не посмотрят! Вернись немедленно! Ты об этом пожалеешь, слезами уливаться будешь! Я же о тебе всё знаю! Вернись!
Но Страшила возвращаться не стал, а закрыл дверь и вежливо поклонился сидевшим у неё бритоголовым.
— Святые братья, — тихо сказал он, неестественно улыбаясь, и облокотился на стол, уперев в него сжатые кулаки, — не подскажете ли, во сколько у святого отца заканчивается время исполнения служебных обязанностей?
Я видела, что Страшила заставляет себя размеренно дышать. Бритоголовые сочувственно переглянулись.
— Ты иди, иди, святой отец, — черноглазый, вскочив, дружески подтолкнул седого воина, который до этого советовал нам вслух каяться, а делать по-своему, подбежал к раковине и быстро налил в стакан воды из-под крана. — На вот, выпей. Пей, пей. — Страшила молча выпил; я начала догадываться, почему у них тут на столе стоит пять стаканов. — Ты, святой брат, это оставь, от чистого сердца советую. Тебе же боком выйдет, думаешь, ты первый такой? Он хамло жуткое, но ты ничего с этим не сделаешь: он вообще не бывает не при исполнении и даже рясу никогда не снимает, понимаешь? Ну, вызовешь ты его, а он нам велит тебя загрести, и мы подчинимся, потому что прав-то он выйдет. И дальше что? На трибунал на «лесенку» из-за этой мрази? Ну, стиль у него такой. Что язык у него поганый, все знают. А нас он как кроет — нам все смежники сочувствуют. Ничего, терпим. Плюнь ему на порог, если уж совсем невмоготу, и ступай к себе. Винишка выпей, поспи и забудь про него.
Однако все мудрые увещевания черноглазого пропали втуне.
— Во сколько он выходит? — упрямо повторил Страшила.
— Да говорят же тебе, не суйся! — зашипел черноглазый. — Он тебе не по зубам, ты никак на него повлиять не можешь! Иди жалобу на имя магистра напиши, если оскорбили, пусть Щука ему мозги вправить попробует. А сам не лезь!
Страшила выслушал эту тираду и остался стоять, выжидающе глядя на черноглазого.
— А, чтоб тебя моль небесная сожрала! — разозлился тот. — Не знаю я, когда он выходит. Каждый день по-разному. Сиди вон и жди тогда. Часа через два выплывет лебедь наша белая.
Страшила поставил стакан на стол, сел на скамейку и принялся ждать с непроницаемым выражением лица.
— Жди, жди, — проворчал второй бритоголовый, прокатывая по листочку палец очередного монаха. — Выйдет вот и люлей отвесит. Думаешь, ты один-единственный такой гордый? Много вас, обидчивых. Уж и слова не скажи.
Никакой реакции со стороны Страшилы на это не последовало.
— А ты тоже женский смех слышал? — спросил черноглазый своего напарника.