Тот покачал головой, а я в панике замерла, поняв, что, наверное, переусердствовала с успокаивающими мантрами для своего бойца: через дверь-то люди помоложе могли меня услышать!
Но черноглазый, видимо, решил, что ему померещилось. Страшила не стал выдавать себя какой-либо реакцией, и только через несколько минут приобернулся ко мне: глаза у него смеялись. Я выдохнула про себя.
Минуты через три вышел пожилой с совершенно спокойным, безмятежным лицом; он пропустил в кабинет следующего воина, дождался, пока дверь закроется, а потом наклонился и смачно плюнул на порог.
— А ты что тут? — он заметил Страшилу и с озабоченным выражением на лице, характерным для поживших людей, шагнул к нам.
Обычно меня бесило, что старикам и старухам всегда всё надо, но на этого, с карандашными волосами, я злиться не стала, надеясь, что он вселит в Страшилу толику благоразумия.
Черноглазый искоса глянул на нас и отвернулся.
— Ну что ты, сынок… — я знала с полдюжины парней, которые страшно оскорблялись, когда их называли «сынками», однако Страшила, видимо, не относился к этой категории. — Я же тебе говорю: слушай и молчи, или кайся и делай по-своему… Он рычит, а ты думай о чём-нибудь приятном. О бабе, скажем.
Мне было плохо видно из-за спины Страшилы, но он резко поднял голову и, видимо, прожёг незадачливого советчика взглядом. Черноглазый чуть не хватил об пол стаканом, который вертел в руках.
— Иди, иди отсюда, святой отец, — он довольно бесцеремонно взял сероволосого за надплечья и повёл его по коридору. — Иди, и без тебя разберёмся. Иди, ты сейчас его вообще расстроишь, будем потом из ванны вытаскивать.
«Ты зачем это артикулируешь? — чуть не прошипела я вслух. — У него же шарики за ролики заедут, и будет самоубийство от оскорблённой чести! Ёлки-палки, лучше уж пусть мой боец попробует набить этому борову морду, чем пойдёт по стопам мнительных дебилов, стрелявшихся из-за всякой ерунды».
Но Страшила, по-моему, уже совершенно успокоился и теперь терпеливо ожидал неизвестно чего.
— Ишь, гордые все какие стали, — ворчал второй бритоголовый, сидевший за столом и чистивший ногти кинжалом милосердия. — Раньше, если вышестоящий взыскание наложил, то ты голову наклони и ручку ему поцелуй, и не приведи дух святой тебе хоть слово возразить. В прежние времена, говорят, вообще могли по лицу бить, а ты стой и даже пошевелиться не смей, — прибавил он наставительно, а я ехидно подумала, что он первый человек на моей памяти, который сожалеет вслух о порядках в стиле «После бала». — А теперь все вон какие — поди ты, оскорбляются… Разбаловали вас. На духовное лицо грех обижаться, ибо устами его глаголет сам святой дух.
— Ну, это ты перегнул! — неожиданно фыркнул черноглазый и тут же снова принял серьёзный вид.
— Да я сам тогда великий грешник, — хмыкнул второй бритоголовый.
Я, к слову, бесилась ещё сильнее, чем они оба. Они хотя бы имели возможность отвести душу в ворчании, а я, находясь у Страшилы за спиной, даже ничего не могла ему сказать в присутствии посторонних. Шептать или говорить при молоденьком черноглазом я не решалась, тем паче что он уже продемонстрировал, что слух у него лучше, чем у пятого заместителя, барабанная перепонка которого просто по возрасту обречена была потерять изначальную степень чувствительности.
Мы подождали десять минут. Потом ещё немного. Потом к нам снова подошёл черноглазый.
— Ну что он тебе такого сказал? — спросил он, морщась, как от зубной боли. — Про магистра что-нибудь? — Страшила молча взглянул на черноглазого, тот, видимо, воспринял это как утвердительный ответ и сочувственно присел рядом. — Ну понимаешь… есть у него эта поганая черта, да: он на абсолютно любой успех абсолютно любого молодого воина так говорит.
— Как говорит?
— Что не замечал раньше за великим магистром склонности к мальчикам… Моль небесная! — завопил вдруг черноглазый, увидев, что Страшила поперхнулся от неожиданности. — Так он просто ерунду тебе какую-нибудь безобидную сказал, что ли? Послушай, святой брат, вот духом святым заклинаю — иди к себе!.. Хочешь — стакан вот разбей, не жалко, только ступай прочь!
— Да не гони его, дурила, он пойдёт и вены себе вскроет, они ж чувствительные пошли… — проворчал второй бритоголовый.
— Ну исповедайся поди, успокой сердце! — воздел руки к потолку черноглазый. — Ступай! Ты на трибунал хочешь, что ли?