— Ты же всегда боялась этого.
— Везде — люди, — сказала я с глубоким убеждением. — Что бы ни было, справимся. И знаешь, боец, я чувствую, что вот сейчас могу всё изменить, что это в моей власти. Такое странное ощущение… как будто если сделать шаг, то попадёшь в резонанс с маятником судьбы. Сокол мой, давай заберём Августинчика и уйдём прямо сегодня. Потому что завтра может быть поздно. Понимаю, что я сама против импульсивных решений, особенно под соусом предчувствий, но даже по логике — надо валить, боец. Не просто так нам это советовали.
— Ох, Дина… — вздохнул Страшила, отхлёбывая своего чудовищного настоя. — Уймись же ты наконец. Нас и так вскоре командируют на какой-нибудь Шикотан, это уж как пить дать.
Однако я не унималась. Пока он чаёвничал, я голосом старого акына напевно излагала придумываемую на ходу былину про богатыря Вольгу, которому стало тесно в латинской клетке за цветными стёклами, так что он разрубил замок, как масло, своим волшебным поющим мечом, размахнул дверь «на пяту» и пошёл в раздолье — чисто поле. В поле, разумеется, оказалось «нагнано силушки черным-черно», дружины уже ладили друг на друга копья; когда они не вняли отеческим увещеваниям богатырского меча жить в мире и согласии, он рассердился и закричал по-соловьему — в полсвиста, чтобы никого не угробить. От инфразвука у воинов вмиг наступило просветление, и они начали брататься. Трава-мурава и лазоревы цветочки, разумеется, не пострадали.
В память об этом событии меч в былине перенёс на покровскую почву тюркско-кавказский обычай останавливать распрю бросанием женского платка. «Кто обычай нарушит — умрёт смертью лютою, неминучею», — сладострастно пригрозила я.
Страшила тяжело вздыхал, а я разливалась соловьём, как Вольга со своим волшебным мечом чудесным образом останавливал войны, восстанавливал справедливость, увещевал неразумных и защищал нищих с сирыми. Мой боец попробовал было мявкнуть, что сирых у них уже защищает республика, но я отрезала, что такую защиту врагу не пожелаешь.
Ни одной-то души Вольга по тексту не погубил, а мечом своим рубил разве что оковы на народной воле. Мне даже самой понравилось, как получилось. Вот такие подвиги — по мне! С моим-то инфразвуком, пожалуй, и впрямь можно горы своротить.
— На том Вольге славу поют, — подытожила я благостно.
Хотя подвиги по сюжету совершал меч, славу пели всё же Вольге: в этом была лёгкая антисексистская ирония с моей стороны вкупе с признанием несправедливости мира, а заодно попытка подкупить Страшилу обещаниями грядущих лавров.
— Ну что, боец, не убедила я тебя? Тогда давай поведаю тебе о рунопевце Вяйнямёйнене… — Имена в «Калевале» были примерно как местные названия звёзд, но даже если я и оговорюсь, никто меня здесь в этом не уличит. — Он песнями и вообще магией вытворял такое, что классические богатыри, машущие оружием, ему и в подмётки не годились. Кстати, у него было волшебное кантеле из челюсти гигантской щуки, это такой струнно-щипковый музыкальный инструмент. Как считаешь, если принять мою рукоять за гриф и натянуть вдоль клинка струны — например, организовав на острие металлический наконечник-струнодержатель — сойду я за мирную цитру странствующего менестреля?
Впрочем, скорее уж эта конструкция будет похожа на электроскрипку. Я мигом представила, как Страшила «играет», используя вместо смычка кинжал милосердия, а я жалобно пою: «Когда менестрель берёт в руки клинок, лютня сгорает в огне; граждане, подайте борцу за ослабление международной напряжённости!..»
Или даже можно замутить из «Кин-дза-дза»…
— Я вот никогда не понимал, как в Великой священной парень всё-таки сделал то, что было прямо запрещено под страхом смерти, — признался Страшила. — Теперь понимаю: а просто такие, как ты, твердят одно и то же, с утра до ночи, на разный лад. Уж и смерть другом покажется, лишь бы ты отвязалась.
— Знаешь, у одного нашего замечательного художника есть триптих, который почему-то назвали «Садом земных наслаждений», — отозвалась я. — Он там фантазирует, что было бы, если б люди не пошли к древу познания добра и зла и не получили разум. Ничего хорошего: бездумно резвятся, все развлечения у них бессмысленные; и заканчивается эта ветка развития у Босха тоже адом. Кстати, всегда обращала внимание, что за этим экспериментом, в отличие от тех же «Воза сена» и «Страшного суда», боженька сверху не наблюдает — ему неинтересно. На кой чёрт человеку рай без разума, объясни мне? То есть ты бы хотел отказаться от разума и жить в раю? Обкуриться и блаженно пускать пузыри?