— Ой, Дина, отстань со своими подначками.
— А я не отдам свой разум! по доброй воле — никогда! исполать матери-эволюции, что она нам его подарила! И я тебе объясняю, как разум свой использовать, чтобы наконец устроить всё по-человечески хотя бы в вашем мире, а ты сопротивляешься, как будто я зла вам желаю. А ведь я реально могу перевести вас на следующий этап, миновав лишние ступеньки, — как СССР вытащил Монголию из феодализма!
— У вас в СССР не было бога, — мрачно заметил Страшила. — Да и в Монголии.
— В Монголии-то был — Тенгри, небо… стоп, это ты сейчас доказал, что наличие бога тормозит прогресс? — восхитилась я. — Молоток!! диалектик! одобряю! Да у вас-то даже не бог, а просто лютое жадное чмо. Обычная зарвавшаяся выродившаяся власть; так что пора, пора, сокол мой, проводить атеизацию вашего населения…
— Пора идти Августина тренировать…
— Давай заберём его, сбежим и по дороге потренируемся. А?
— Куда нам бежать-то, Дина? — спросил Страшила, устало опустив голову на руки. — К тому же я ещё не умыл кровью сегодняшнего хама. Пока не устрою ему первое причастие, точно никуда не пойдём.
«Это он всё-таки сдался?» — не сразу поняла я.
— А когда устроишь — пойдём?
Страшила тяжело вздохнул.
— Ты же мне всё равно жизни не дашь, — констатировал он утомлённо. — Посмотрим. Ничего не обещаю.
«Сдался», — осознала я и удивилась, что не чувствую радости.
— Боец, — жалобно произнесла я, прислушиваясь к своим ощущениям, — да пёс с ним, с сегодняшним хамом. Как сказал поэт, не будь ревнив, будут у него поклонники и кроме тебя… Давай уйдём прямо сейчас. Не знаю, как работает моя интуиция, но ведь работает же, ты сам этому удивлялся; и меня тянет прочь отсюда со страшной силой. Может, тут супервулкан завтра взорвётся, и я чувствую вибрацию земной коры… не знаю. Знаю только, что нам надо немедленно бежать отсюда вместе с Августинчиком.
— Ну и сколько мы после этого проживём-то, Дина? — тихо спросил Страшила. — Даже если нас и не убьют как отступников… Ведь Августин немой, и все на Покрове знают, что это означает: он не вправе прожить дольше семнадцати лет. Когда он станет взрослым, на него донесёт любой, кто обратит внимание на его молчаливость. Только в ордене у него есть шанс остаться в живых милостью Щуки: думаешь, где-то ещё у нас ему разрешат подобное?
Я заколебалась, что ответить. Сказать, что, возможно, Августинчик научился говорить? Но я не была в этом полностью уверена: у меня было лишь несколько звуков, произнесённых им, и его восторженный взгляд. Если б я была на его месте, то уже весь монастырь знал бы, что я чудом обрела речь (и втихомолку проклинал бы этого чудотворца, покупая беруши)!
Другое дело, что когда мы сбежим, я уж приложу все усилия, чтобы в целом отменить и этот дурацкий экзамен, и дискриминацию людей с ограниченными возможностями. Но лучше не озвучивать это Страшиле лишний раз, для него-то мои замыслы — как острый нож.
— Разберёмся, боец, — лаконично объявила я самым своим авторитетным тоном.
Но на Страшилу такой тон уже не действовал, и он покачал головой.
— И куда мы сбежим посреди зимы по холоду с ребёнком? — сказал он устало. — Ладно б лето стояло… Дина, даже не уговаривай; позже — может быть… Я пойду тренировать Августина, пока не стемнело. Ты полежи тут, и так почти всюду тебя ношу… дай мне хоть немного личного пространства. Вернусь — расскажешь мне ещё раз про план автономизации Сталина. И про различия с тем, как вы сделали. Окей?
Я, честно говоря, с некоторой обречённостью ждала, что за нами явятся и без проволочек потащат на очередной трибунал: должна же быть некая критическая масса правонарушений, которую мы превысили уже раза в два. Но за нами так никто не пришёл, и я даже начала надеяться, что всё обойдётся.
Необратимое: двенадцатый день третьего зимнего месяца
После тренировки Чупакабра, не стеснённый никакими комплексами, отправился в столовую прямо из лабиринта, а мой культурный боец всё-таки предпочёл пойти, как обычно, в комнату, чтобы принять душ и переодеться. Он шагал, весело насвистывая, а я смотрела на него с умиротворённым благодушием. «А насвистывает он ни много ни мало — эпилог из «Эльфийской рукописи», который я всего раз ему напела, — отметила я. — Вот память у человека! Имена чёрт-те какие запоминает, даты, названия звёзд — абсолютно непроизносимые… Пожалуй, он не сильно-то и магистру уступит своей памятливостью…»