— Мы сейчас с тобой прогуляемся, — сказал Страшила. — Хочу поблагодарить Ворониху.
Я рыкнула про себя. Вот ужасно раздражала меня эта женщина, прямо с души от неё воротило. Но лицо-то у бойца моего снова симметричное…
— Ты из-за этой Воронихи чуть не помер, если разобраться!
— Я сам виноват был, что выпил слишком большую порцию, — упрямо сказал Страшила.
Я угрюмо молчала, надеясь, что он забудет о своём намерении. Но Страшила, вернувшись с завтрака, закутался потеплее и решительно закинул меня на наплечник.
Выйдя из монастыря, Страшила направился к акведуку и забрался наверх; я не сразу сообразила, что мы пойдём в соседнее поселение именно по верху акведука. Не сорваться бы…
Страшила снова принялся насвистывать; я давно не видела его таким беспечным. Мне пришло на ум, что он просто в край вымотан постоянным давлением: референдум с его насмешками и сумасшедшим напряжением, слежка в коридорах, хамство пятого заместителя, рекомендации уйти из монастыря. Да ещё и я ною, чтоб он покинул орден.
А Ворониха-то на контрасте вся такая заботливая, принимающая; он ещё и чудесным исцелением теперь ей обязан…
Шли мы достаточно долго.
— Боец, вот ты ответь, куда тебя черти несут? — не выдержала я. — Из монастыря с Августинчиком, значит, уйти не хочет, а прогуляться до ведьмы — так только в путь?
— Надо поблагодарить, — упрямо сказал Страшила. — Ты пойми, Дина: она сама меня нашла, приготовила лекарство, отказалась от платы. А я о ней так нехорошо думал. И подарок её в окошко выкинул.
— Ты ещё извинись перед ней за злые помыслы, — процедила я. — Если уж требуешь принимать что-то внутрь, так уточняй дозировку!
— Отчего ты так дурно к ней относишься? — с укором спросил Страшила. — Вот кажется, дай тебе волю, ты бы её на костёр отправила.
— Когда кажется, креститься надо! — разъярилась я. — Дай мне волю, так я бы интеллект людям растила и сознательность, чтоб они над ведьмами и прочими шарлатанами ржали в голос!
— Дина, — резко сказал Страшила, — ведь её лекарство мне помогло. Ты зацепилась за слово «ведьма» в вашем понимании, и не сдвинешь тебя с этой позиции. И наплевать тебе на то, что она меня действительно вылечила.
Я угрюмо смолчала.
Вообще-то я уже ловила себя на том, что игнорирую куски реальности, которые мне не по нраву. Свою же неприязнь к Воронихе я изначально определила как иррациональную. Можно было использовать рефрейминг, но мне не хотелось. Ладно, вот Страшила скажет ей спасибо, и больше я никогда не увижу эту тётку, забуду с чистой совестью.
— Про Украину, главное, не забудь спросить, — проворчала я. — Ты только не очень долго с ней общайся, четверть часа на всё про всё. И повторюсь: я не хочу, чтобы она к тебе прикасалась. До меня ж никто посторонний не дотрагивается, правда? Вот пусть и она к тебе лапы не тянет.
Страшила посмотрел на меня, ехидно выгнув бровь.
— Ты, Дина, никак ревнуешь? — спросил он язвительно. — Думаешь, я к Воронихе так же отношусь, как ты к нашему магистру?
— А я с вашим магистром ни разу и словом не перемолвилась! — разозлилась я. — И даже вида не подала, что слышу его и понимаю, а хотелось, видит бог! А вот ты этой… благодетельнице и улыбался, и кланялся, и святой матерью её называл… а меня она бесит!! Имей в виду, я за тобой буду следить. Решишь с ней заигрывать, я потом тоже буду считать себя вправе с кем-нибудь полюбезничать.
Страшила стиснул челюсти до хруста в суставах.
— Бесстыжая ты всё-таки, — сказал он тихо.
— Верно, ложным стыдом не страдаю, — отрезала я.
Мы наконец дошли по акведуку до нужного поселения, где Страшила спустился на землю. Он осмотрелся, припоминая дорогу, и уверенно направился к нужному домику. Конфигурация у здешних домов была вполне обычная, но вот выглядели они хуже; я только теперь на контрасте поняла, что в примонастырском поселении дома постоянно ремонтируются. Здесь же у части витражей участки были залеплены глиной, и я предположила, что у местных просто нет денег, чтобы заменить разбитые стёклышки аналогичными; пристройки производили удручающее впечатление своей неряшливостью; даже брусчатка была отнюдь не такая ровная и подогнанная. И я обратила внимание, что в поселении у монастыря дым из труб был белым, иногда почти прозрачным, так что только воздух дрожал над трубой; здесь же он был чёрным.