Страшила зашёл в сени, воспитанно отряхнул снег с сапог и открыл дверь в помещение. Ворониха суетилась у печки, я узнала её даже со спины.
— Здравствуй, святая мать, — сказал мой боец вежливо.
Ворониха бросила на нас беглый взгляд через надплечье и улыбнулась ласково, но словно бы немного разочарованно; как будто она ждала кого-то другого.
— О, Страшила, сынок! Чего лекарство-то моё не выпил?
— Почему ты думаешь, что не выпил? — сказал Страшила.
Я видела, что он старается вести себя подчёркнуто сдержанно и серьёзно, и голос у него от этого звучал немного неестественно.
— Да я ж ведьма! — засмеялась Ворониха. — И по лицу твоему видно. Выпей сегодня же вечером, пообещай мне.
— Да я выпил, — торжественно объявил Страшила. — Честное воинское.
— Да конечно! — со смехом отозвалась Ворониха. — Ведьме-то не разводи турусы, она всё ведает. Ты проходи, пирог с повидлом хочешь?
— Святая мать, — с нажимом сказал Страшила, бросил на меня растерянный взгляд, сбившись, и свёл брови, пытаясь выглядеть суровым. — Я не лгу и не шучу. Я выпил твоё лекарство и пришёл тебя поблагодарить. Ты на лицо моё посмотри как следует.
Ворониха рассеянно обернулась к нему с непониманием. Страшила попытался улыбнуться, чтобы продемонстрировать, что улыбка у него снова выходит симметричная, но при этом он боялся дать мне повод подумать, что он заигрывает с ведьмой, поэтому у него вышел жутковатый оскал, хуже, чем у Терминатора, впервые тренирующегося улыбаться.
Ворониха всматривалась в него пару секунд и вдруг попятилась к стене, резко побледнев.
— Как ты так быстро?.. — прошептала она. — Как ты так быстро вылечился?
— Я выпил твоё лекарство, — торжественно повторил Страшила. — Ты в следующий раз говори точно, сколько именно надо брать на стакан. Я слишком много насыпал, видимо; зато и помогло сразу.
Ведьма молча слушала его. Она прижалась спиной к стене, страшно бледная, и медленно заморгала, а потом судорожно осенила себя покровом.
Какая-то слишком странная реакция для человека, который выдал лекарство от болезни: она словно бы совсем не ожидала, что мой боец выздоровеет… И к тому же она уверенно констатировала вначале, даже не приглядываясь к парезу, что лекарство он точно не принимал. Я, конечно, очень предвзятый человек…
— Я считаю, сокол мой, что она тебя сознательно хотела отравить, — мрачно сказала я на высокой частоте, чтобы меня услышал только Страшила. — Поэтому и не понимает, о чём ты толкуешь. Ты посмотри, в каком она шоке: она не ждала, ни что ты выздоровеешь, ни что ты сможешь заявиться сюда, если всё же выпьешь её зелье.
— Мой меч считает, что ты меня хотела отравить, просто потому что ты ведьма, — недолго думая, озвучил мой боец извиняющимся тоном. — Но я-то знаю правду.
Ворониха медленно перевела взгляд на меня. Глаза её резко расширились, словно она наконец поняла что-то. Потом вдруг она завыла, кинулась к нам и демонстративно повалилась в ноги отшатнувшемуся Страшиле.
— Прости дуру грешную, воин-монах! — истошно завопила она. — Помилуй! Откуда ж мне знать-то было, что меч твой подлинно поющий?
— Она не может меня слышать, — сказала я в ответ на мрачный взгляд Страшилы. — Я говорю на слишком высокой для неё частоте. Маловероятно, что у неё уникальный слух. Ты сам сослался на моё мнение, вот и расхлёбывай. А я теперь совершенно убеждена, что она тебе умышленно дала яд: за это и прощения просит.
Мой боец отодвинулся дальше, растерянно глядя на воющую Ворониху.
— За что я тебя должен простить? — спросил он её упавшим голосом.
— Помилуй! — завопила ведьма вместо ответа. — Помилуй, воин-монах, не казни! Выжил же ты, так не сироти сыночка моего родного!
Глаза у Страшилы словно бы вмиг запали, он и сам стал бледен как смерть. Медленно же до него доходит…