Хорошо ещё, что эта тётка в таком шоке, что не додумалась отпираться. А не то он сам нашёл бы оправдание и её поведению, и всему прочему.
— Ты и вправду хотела меня отравить? — спросил Страшила неверяще. — Но за что?
— Помилуй!
— А просто из злобы, — предположила я мрачно. — Потому что не любит ваш орден, он же за ведьмами охотится. Хотя она вот живёт от монастыря в часе ходьбы, и никто её не трогает.
— Отвечай! — грозно произнёс Страшила, наклонившись; на скулах у него вспыхнули пятна, как тогда, когда он выпил снадобье этой тётки. — Что я тебе сделал, что ты решила поднести мне яд? Ты вообще знаешь, что положено за подобное?
Ворониха завыла ещё громче и, судя по всему, попыталась поцеловать ему сапоги; мой боец отпрянул, чуть не упав, и метнулся к столу, чтобы он отделял его от ведьмы. Я видела, что он растерян и не знает, что делать.
— Дай я с ней поговорю, боец, — сказала я мрачно. — Всё равно она уже уверила себя, что я живая. Хуже не будет.
Страшила молча посмотрел на Ворониху, затем неспешно извлёк меня из ножен и положил на стол. На тёмном потолке возник блик, когда во мне отразилось солнце, и я ясно представила себе, как жутко со стороны выглядит такая вот сверкающая сталь.
Я угрюмо смотрела на воющую ведьму, думая, как лучше выстроить беседу. Понятно, что если я буду просто читать нотации, она пропустит всё мимо ушей и согласится с чем угодно, лишь бы скорее отвязаться. Надо скорее пробовать майевтику по Сократу: задаёшь вопросы — собеседник сам открывает для себя истину.
— Встань и подойди сюда, — нехотя окликнул Страшила ведьму; та бочком приблизилась к столу, затравленно глядя на меня. — Поговори вот с моим мечом. Стой тут и внимательно слушай.
Вообще-то это звучало как недвусмысленная угроза, в стиле «мой меч — твоя голова с плеч». Ворониха явно расценила это так же, потому что отскочила назад с ужасом.
— Нет!! — сипло крикнула она. — Не надо!! Пусть она молчит, запрети ей!
— Запретить ей говорить? — криво усмехнулся Страшила. — Легче гору сдвинуть с места, святая мать: гора скорее послушается… Да ты не бойся, она с тобой просто хочет поговорить. Послушай, что она скажет.
Лицо Воронихи сделалось вдруг до жути отталкивающим, с него будто слетела маска, которая делала его похожим на человеческое. Мне стало не по себе.
— Послушать? — прошипела она, с ненавистью воззрившись на меня, и снова перевела взгляд на Страшилу. — Послушаю… только и ты, воин-монах, послушай сперва моё предсмертное предсказание и не жалуйся потом: мне-то ведомо, чего ты боишься! Не будет тебе гибели с честью, о которой мечтаешь ты! в пламени ты из этого мира уйдёшь, а меч твой на это смотреть будет и мучиться, и даже крикнуть не сможет! Не будет никому из вас спасения в этом мире! да сбудутся слова мои! — она пафосно воздела руки над головой. — Проклинай меня теперь ты, проклятая поющая тварь! Убивай, я тебя не боюсь!
Страшила оперся на стол обеими руками и устало закрыл глаза.
— Актёр погорелого театра, — ехидно сказала я. — Мадам, что вам непонятно в слове «поговорить»? Что в предложении указывает на то, что это контекстуальный синоним к слову «убить» или «проклясть»?
Ворониха уставилась перед собой непроницаемым взглядом.
Ну нет, милая, так не пойдёт. Я могу хоть весь клинок измозолить, ты все поучения мимо ушей пропустишь.
— Вот что, я стану спрашивать, а вы мне отвечайте. Семью шесть? — Ворониха молчала, не моргая, и я решила, что стоит припугнуть её, а заодно перейти на «ты». — Послушай, если не будешь отвечать, я придумаю для твоего сына мудрёную ступенчатую казнь и уж позабочусь, чтобы ты всё видела. Семью шесть?
— Сорок два, — почти не разжимая губ, ответила Ворониха.
— Очень хорошо. Видишь, какая ты умница. Считать умеешь, таблицу умножения знаешь. Давай попробуем задачку посложнее. Сто человек решили сжечь преступника, один воин-монах за него вступился и освободил. В благодарность мать преступника отравила этого воина-монаха. Вопрос: кто в следующий раз вступится за преступника, который снова во что-то влипнет?
Ворониха посмотрела на меня вполне осмысленным взглядом и вдруг зло усмехнулась.
— Лучше ты реши мою задачку, — сказала она со злобой; у меня абсолютно не было настроения играть с ней в сфинкса, но я смолчала: пусть говорит, будет понятнее, как работают её мозги. — Преступника решили сжечь те, кто не имел на это права, один воин-монах возмутился попранием закона и освободил преступника, чтобы после его сожгли как положено: во всём должен быть порядок. Вопр-рос, — ведьма почти рычала, — насколько легче будет преступнику от осознания, что теперь его сжигают по закону? И за что должна быть благодарна его мать?