Редко кому удавалось ввести меня в такой ступор, у меня даже дар речи пропал. Я смотрела на Ворониху, не зная, что ответить.
— Он мне всё рассказал, как дело было, веришь, нет? — прошипела она уже Страшиле. — И что ты в селе том говорил — тоже рассказал! Вы только за собой, за своим орденом, право казнить оставляете, это любой младенец знает!
— Давай тогда решим такую задачку, — перебила я. — Насколько легче ордену было бы искать потом этого преступника, если б мы спросили у него, как его зовут, откуда он, чей он, собственно, сын?
— Так вы и спросили, кто он, — прошипела Ворониха. — И он правду ответил, потому что дурачок. Ты посчитай, сколько в окрестностях монастыря живёт ювелиров! Знаешь, нет?
— Понятия не имею, — честно ответила я. — Тётка, блин, ну подумай мозгами! Если б мы хотели сдать Несмеянку твоего, зачем бы мы его отпустили в лесу сразу, как вызволили? Мы ведь тогда у него вообще ничего не спрашивали, он об этом тебе сказал? А уже потом он нам ещё раз встретился и сам же напросился с нами идти, потому что заблудился!
— «Случайно» ещё раз встретился, — ехидно кивнула ведьма. — Реши-ка задачку: легко ли дважды встретить одного и того же попутчика в огромном лесу по чистой случайности? Вы сделали то, что вам надо было, и пошли довершать начатое!
— Так а что ж не довершили-то? — парировала я. — Да мы сходу бы потащили твоего Несмеянку в монастырь на расправу, если б у нас была такая цель! Ну или сюда б приехало пару взводиков с автоматами, покрошили бы вас в мелкий винегрет, и конец! А вы живёте и здравствуете, как ты это объяснишь в парадигме своей ущербной логики?
— А вы и не скрывали, что хотите, чтобы сын мой перед казнью «засветил» своих сообщников, смущающих сердца маловерных. Какие у него сообщники, он дурачок!
Боже, да ведь Мефодька, похоже, пытался воспроизвести ей речь Страшилы про тяжёлую годину, кою переживает республика. А мать его приняла за чистую монету всё, что мой боец плёл от растерянности…
— Не всему, что говорится, нужно бездумно верить, — злобно сказала я. — Надо ещё иногда и голову включать и сверяться с реальностью. Мы и так видели, что никаких сообщников у твоего сына нет, и ничей он не шпион! А если б мы считали иначе, то написали б на него донос сразу, как вернулись, а это месяц назад вообще-то было!
«Если она ещё раз задаст мне задачку, я её приложу инфразвуком», — подумала я.
— А доносы в рассмотрение сразу и не попадают, — ехидно проинформировала меня Ворониха, и я окончательно взбесилась, потому что она случайно воспроизвела мои мысли с трибунала. — Их могут месяцок и подкопить по конкретному преступнику, чтоб состав вины его точно набрался; и используют их, когда уж и приговор будет заведомо ясен. Я эту задачку не решу: это вы знаете, сколько в вашем ордене доносы рассматриваются и сколько их набраться должно.
— Ну если и так, как бы, интересно, вам помогло то, что ты Страшилу бы отравила? Если допустить, что донос уже написан, а?
— А важного свидетеля не было бы, — откровенно сказала Ворониха с ухмылкой. — Да и за подтверждённое доносительство надо наказывать.
Если б у меня была голова, я бы начала биться об стенку от подобной непрошибаемой тупости.
— Значит, ты себе придумала, что мы на вас написали донос, — сказала я вне себя, — сама сочинила нам якобы подтверждённую вину и решила нас же за неё отравить? А мы при этом виноваты только в том, что спасли твоего сына? Вот поэтому никто ни за кого и не вступается на вашем проклятом Покрове: себе дороже встанет! Ты посмотри, до чего ваше общество дошло с такой-то стратегией!!
На лице Воронихи цвела всезнающая мерзостная ухмылка.
— Достаточно, — ледяным голосом произнёс Страшила, не дав ей ответить. — Достаточно ты наговорила, ведьма. Я готов дать тебе помолиться перед смертью; ответь без всяких задачек, сколько тебе нужно времени?
— Боец, ты же сейчас не всерьёз? — с подозрением спросила я его, повысив частоту, чтобы Ворониха не слышала.