— Абсолютно всерьёз, — жёстко ответил Страшила, не сводя с ведьмы холодного взгляда. — Я имею полное право убить её: она на жизнь мою покушалась… Она и сама знает прекрасно, что за это положено по закону; смерть от меча — это милость для неё.
— Боец, ты что, с дуба рухнул? — опешила я. — Ты без шуток задумал зарезать эту тётку мной? Я что, по-твоему, меч палача?
— А ты предпочтёшь, чтобы её отправили на костёр? — с интересом спросил меня Страшила. — Или думаешь, что за такое можно прощать?
У меня было чувство, что я нахожусь в дурдоме и разнимаю психов, которые стремятся отравить друг друга, зарезать, сжечь на костре. Осталось решить задачку, как скоро такими темпами свихнусь я сама.
— Послушай, — сказала я, — ведь ты же не умер в конце концов, всё обошлось… Ну неужели ты сможешь спокойно спать…
— Ты, душа моя, говори так, чтоб она тебя слышала, не пищи, — жёстко перебил меня Страшила.
Я собралась с мыслями. Вообще-то мне сильно мешала мерзкая ухмылка, застывшая на лице Воронихи, да и в целом она уже вывела меня из состояния душевного равновесия.
— Убивать человека, совершившего убийство, — это проигрышная стратегия. Проигрышная для общества в целом, — я и сама чувствовала, что у меня выходят невыразительные пустые слова. — А она ведь даже не смогла воплотить свой преступный план в действительность. Хотя и пыталась. Ворониха, а скажи, кстати, что там со свечой было? Со снадобьем-то твоим всё понятно.
— Свеча… — усмехнулась ведьма, переведя взгляд на Страшилу. — Свеча — как запасной вариант, если б ты выпить лекарство моё не решился. Горела б она всю ночь, а наутро ты не встал бы, красавчик.
— Злой умысел есть, — мрачно констатировала я. — А как насчёт раскаяния? Ты хоть сейчас-то понимаешь, дурёха, что Несмеянка твой нам вообще не сдался, мы доносами в принципе не промышляем?
— Ну как же не промышляете, — рассудительно ответила Ворониха. — Все промышляют, а вы — нет, что ли? Но конечно, об этом прямо не говорят.
— «Все промышляют»? — разъярилась я. — С чего ты так считаешь-то, а, по себе судишь? Ты лично получала наглядное подтверждение тому, что прямо-таки все сочиняют доносы? Где, когда и как это произошло?
Страшила хмуро усмехнулся, сжав губы; он явно узнал фразу курносого воина с трибунала, которую я воспроизвела в запальчивости.
— А отчего бы и не сочинять их? — на голубом глазу спросила Ворониха. — Это не запрещено, напротив, поощряется. Разве что те, на кого доносишь, отомстить могут, ну так им и не докладываются.
Я чуть не заскулила вслух. Она надо мной издевается или правда не понимает?
— Доносы сочинять нельзя, потому что это подрывает доверие в обществе, — отчеканила я. — Общество благоденствует, если человек в нём чувствует себя счастливым, находится в безопасности. А если ты вынужден опасаться соседа, это ведёт к тому, что ты живёшь в постоянном стрессе. Заходит он в гости, а ты потом просыпаешься по ночам в страхе, думая, не написал ли он донос, сочтя, что ты слишком хорошо живёшь. Или он тебя угощает пирогом с повидлом, а ты отказываешься: там ведь вполне может быть яд.
— Ты знаешь, что я и пирог сейчас отравить хотела? — поразилась Ворониха, недоверчиво распахнув глаза.
Страшила закусил губу и отвернулся.
— Я всё знаю, — сказала я грозно. — Если я тебе задаю вопрос, это не значит, что я на него не знаю ответа. Я смотрю, насколько искренне ты ответишь. От этого судьба твоя вообще-то зависит!
— Ну раз ты всё знаешь, — отозвалась Ворониха с уважением, — видишь как… если б вы умерли, мне было бы спокойнее. Я бы крепче по ночам спала.
Господи, дай мне силы. Ну вот она, её искренность, и что мне с ней делать?
У меня было чувство, что я читаю земной протокол допроса какого-то алкоголика с личностью, стёртой беспробудным пьянством: вот, я убил собутыльника, расчленил его, сунул в морозилку, чтоб не нашли… мне так было бы спокойнее, крепче спал бы ночью. А за что убил-то? да не помню уже, что-то мне там показалось…
— Что ж, боец, она просто ограниченная мещанка, неспособная преодолеть влияние мнения большинства, — сказала я с презрением (я знала, кто такие мещане, просто лично для меня такая аттестация была бы самым страшным оскорблением). — Они тут все такие узколобые, недалёкие, готовые сожрать друг друга, не видящие дальше своего носа. Тётка, вот я понимаю, что у вас тут и впрямь очень жестокий мир, и вы все эту жестокость носите в своём восприятии… но блин, тебе самой-то от себя не противно? Не тошно жить с собой в одном теле?