Ведьма задумчиво осмотрела меня от рукояти до острия.
— А у меня нет такой гордыни, как у тебя, — сообщила она с всезнающей ухмылкой. — Так что нет, не тошно.
Страшила в бешенстве ударил кулаком по стене так, что мы обе вздрогнули.
— Тебе ли, святая мать, уличать кого-то в грехах? — прошипел он. — Ты бы лучше о своих задумалась перед смертью! Как пред духом-то святым предстанешь?
— Да какие у меня грехи? — пожала надплечьями Ворониха. — Как все живут, так и я живу.
Страшила сделался вдруг белым, как мел; эта дура нечаянно повторила его же слова, которые он сказал мне давным-давно, объясняя, почему не помнит количества правил в уставе. По его бледности я заподозрила, что он тоже вспомнил тот случай.
— Боец, не надо! — взмолилась я, понимая, что он, как и я, сейчас на грани, и боясь, что не успею его остановить. — Не надо, прошу тебя! У тебя-то, в отличие от неё, есть мозги в черепной коробке, ты-то сознаёшь последствия своих действий! Если ты это сделаешь, я тебя никогда не прощу!
— Значит, ей ты готова простить, что она пыталась убить меня и почти преуспела, — сказал Страшила, внешне спокойный. — А мне ты убийство простить не готова?
— Да в её-то случае это не про прощение вообще! — разозлилась я. — Она не понимает, что делает, потому что дура без царя в голове! Она не способна понять, что твоё убийство было бы как минимум бесполезным, а как максимум вредным и опасным для неё же поступком, не говоря уж о том, что это вопиющая неблагодарность!
Страшила тяжело вздохнул.
— В последний раз говорю тебе, святая мать, — сказал он ведьме. — Вставай на колени и молись перед смертью.
Ворониха послушно опустилась на колени, закрыла глаза и злобно зашевелила губами. Я не слышала ни звука, но могла представить, какие проклятия сейчас срываются с её уст. Мой боец прислонился спиной к стене и скрестил на груди руки, мрачно глядя на ведьму.
— Зайчик мой, ну не надо, — взмолилась я в отчаянии, повысив частоту, чтобы слышал только он; Страшила едва заметно покачал головой. — Думаешь, я не понимаю, чего ты так на неё взъелся? А потому что ты к ней, видите ли, со всем почтением: «святая мать», то-сё. А она своими действиями опорочила нежный образ твоей матушки, который у тебя в голове.
— А ты вот скажи, — безжалостно произнёс Страшила, — почему так случилось, что мою мать сожгли, а вот эту — нет? Почему у Несмеянки есть мать — а у меня нет?
— Да если б это от меня зависело, твою матушку тоже не сожгли бы! Дело-то как раз в том, что вы здесь все инертные, жестокие и легковерные! Все ходят к ведьме — и мы пойдём! Все идут смотреть на казнь ведьмы — и мы пойдём! Боец, я от всей души желала бы, чтобы твоя мать была жива, честное слово: ведьма она там, не ведьма — наплевать!
Ворониха вдруг засмеялась; я поняла, что случайно потеряла контроль над голосом от волнения, и она тоже слышала, что я говорю.
— Ты ей скажи, — обратилась она к Страшиле, давясь хохотом, — чтоб она осторожнее с желаниями была…
— Тебя не спросила, чего мне кому желать! — разозлилась я. — Тебе вот мозгов желаю, чтоб до тебя дошло, какие ты мерзости вытворяешь!
— Ааа! — взвизгнула Ворониха, вскочив и отпрянув, как от ядовитой змеи, и с ненавистью воззрилась на Страшилу. — Хочешь убить, воин-монах, так убивай, но пусть она больше не говорит ничего!
— Ладно, — спокойно согласился он и оттолкнулся от стены локтями, выпрямившись.
— Боец, прошу тебя, не надо!! — крикнула я в отчаянии.
Я не знала, что мне делать, как остановить его. Мне казалось, что меня затягивает в какой-то безумный водоворот, где все мои судорожные гребки пропадают втуне. Страшила злобно прикусил губу и уставился на меня с яростью.
— Вот поэтому я и люблю Щуку, а не тебя! — закричала я вне себя. — Потому что он даже Корягу вашего готов был помиловать, если бы тот попросил! А ты такой же жестокий, как эта дура, которая и осознать-то не может, что делает, ей мозгов для этого не хватает!
Страшила снова медленно облокотился на стену, неотрывно глядя на меня; лицо у него напоминало восковую маску. Раздался странный неприятный каркающий звук; я не сразу поняла, что это смеётся Ворониха.