— Ты до этого сулил и еретиков с антитеистами мною убивать, — мрачно напомнила я. — И ты был очень убедителен. Лично я поверила. Я до сих пор сомневаюсь, что это была игра.
— Я не собирался убивать Ворониху, клянусь честью, — жёстко сказал Страшила. — А если б и решил, то просто сломал бы ей шею: ибо она недостойна и того, чтобы пачкать твой клинок своей кровью. И сделал бы я это, не предупреждая: потому что таким, как она, всё равно бесполезно молиться.
Я вымотанно заткнулась.
Заново оценивая всю эту безобразную сцену, я видела теперь «красные флажки», которые косвенно указывали на то, что у Страшилы и впрямь не было намерений убивать Ворониху, особенно мною. Но ведь я поверила в его прекрасную актёрскую игру не просто так. Я же слышу, какими категориями он оперирует («недостойна пачкать клинок своей кровью…»), и понимаю в целом, на что он способен; я знаю, что у него в принципе нет блока на то, чтобы ударить или убить себе подобного. Он-то считает, что отнюдь не такой же бессмысленно жестокий, как ведьма; а я вот подозреваю, что она осталась жива лишь потому, что Страшила неосознанно перенёс на неё часть своего отношения к матери, которой не знал, а то бы действительно сломал ей шею, да и дело с концом.
А может быть, я вообще не понимаю его мотивов. Просто снова преломляю всё через призму своих собственных ограниченных взглядов… так же бездарно, как Ворониха…
Меня заново охватила страшная тоска, которая уже обожгла меня, когда я, потеряв терпение, сорвалась в крик и начала цитировать ведьме целые формулировки с того трибунала; а она ехидно уличила нас со Страшилой, что мы перед ней разыгрываем доброго и злого полицейского, хотя лично у меня-то и в мыслях подобного не было.
Может, у меня такое же изломанное, извращённое восприятие, как у Воронихи, и поэтому я не могу поверить, что тогда на трибунале мне не желали зла?
Вообще-то я знала за собой, что, напротив, склонна к утопизму и, как ни осаживаю себя, часто думаю о людях лучше, чем они того заслуживают. Что, если после того референдума мне застила глаза влюблённость, и я вижу реальность уже в другом искажении, через розовые очки? Может, это всё же была игра в злого и доброго полицейского, и она принесла отсроченные плоды, как я ни противилась этому?
Однако референдум-то действительно был. И магистр согласился помочь Августинчику в личной беседе с нами; и обронил в ней же массу намёков, от которых меня с новой силой потянуло принять участие в перекраивании Покрова. Правда, я так и не могу сподвигнуть Страшилу пойти хоть в какой-нибудь департамент; но, может, для меня как поющего меча могли бы сделать исключение, оставили бы бойца моего в покое, раз уж он такой неамбициозный, а мне предоставили бы фронт работ по моему вкусу? Даже неспособная двигаться, я всё равно в силах очень многое тут изменить, улучшить, модернизировать — или хоть дать нужный порядок действий…
И ведь Катаракта прямо пообещал на трибунале, что, если я заговорю, ничего плохого с нами не случится. Конечно, обещаний-то и я могу каких угодно надавать…
Я вспомнила слова магистра, обращённые к Страшиле: «Думаешь, я бы тебя останавливал, если бы ты мог что-то изменить? Вот если б Дина твоя и вправду говорить умела…»
Но как мне откатить-то всё назад, если допустить, что поющий меч вроде меня нужен ордену для чего-то дельного? Как мне теперь признаваться, что я живая, ведь это будет значить, что мой боец наплёл священному трибуналу лжи с три короба под протокол? Впрочем, необязательно ж прямо признавать, что он лгал: возьму и навру, что я со Страшилой и правда до этого не разговаривала; он, мол, и не знал о моих способностях. Как бы только они и мою ложь не почуяли и не прицепились… Я вдруг вспомнила, как магистр резко произнёс, что они даже не станут спрашивать, беседовали ли мы со Страшилой или нет; может, мне удастся просто обойти опасные моменты? Ну в конце концов жалобно извинимся, повинную голову меч не сечёт… так-то Щука и на референдуме показал, что не зверь…
При этом я даже не могла понять, чего именно лично мне надо от магистра; сейчас мне хотелось, чтобы он всего лишь знал обо мне правду, которой добивался зачем-то столько времени; но человек же никогда не бывает доволен тем, что имеет, чего я захочу следующим этапом? А я чувствовала, что влюбилась в Щуку просто без памяти, со всем своим двадцатилетним максимализмом, когда творишь из объекта своей привязанности кумира, и плевать мне с высокой башни на то, что делать это не рекомендуется: мне ли, атеистке, оглядываться на эти дебильные заповеди? Притом я-то их хотя бы помню, а большинство верующих и не воспроизведёт даже первую, в точности как Страшила первое правило устава…