Всю жизнь я старалась не доверять своей интуиции, зная, как легко обмануть человека и манипулировать им. Но никогда ещё она не говорила со мной так властно, не тянула меня с такой силой, что я чувствовала себя железной опилкой, попавшей в магнитное поле.
Мне безумно, безумно хотелось довериться магистру, и в то же время я понимала, как отреагирует мой боец, и так глубоко задетый поступком Воронихи, если я решусь говорить с ним на этот счёт. Он оскорбится и ещё больше замкнётся; а я — едва ли не единственное существо, которому он сейчас может полностью доверять.
Вот придурки, что ж они так рано трибунал свой дебильный устроили, подождать неделю не могли?! Если б он состоялся сейчас, я бы с чистой совестью могла признаться в своей поющей сущности, и даже Страшила не высказал бы мне ни слова упрёка; он и так-то в шоке был, что я ухитрилась молчать, от меня и правда нельзя было бы ожидать подобного…
Я даже заподозрила, что формат допроса мог иметь одной из целей возможность для меча сохранить лицо перед своим носителем: ну да, пришлось заговорить, нарушив устав и прямой запрет от воина, так не по своей воле, по принуждению, «просто инстинкт, его нельзя ослушаться»… все претензии адресуйте священному трибуналу заказным письмом по Почте России…
А пробу-то для меча проводят только раз, теперь надо ещё что-то придумывать. Выходит, я потеряла свою попытку, потому что неверно оценила ситуацию и чужие намерения?
Или же тогда я всё-таки провела оценку верно, а сейчас выдаю желаемое за действительное и заодно творю ложные воспоминания?
— Помнишь, я цитировала Тютчева в день, когда мы познакомились: «мысль изреченная есть ложь»? — мрачно сказала я; Страшила искоса взглянул на меня. — Очень сложно понять других людей и их мотивы. Думаешь, что понимаешь, а на деле всё оказывается наоборот. Вот и Ворониха не понимает, потому что ослеплена страхом и злобой. Жалко, я не могу изобрести джуэйнизм, как в «Городе» Саймака, чтобы можно было чувствовать настроение, мотивы, подлинные намерения собеседника; чтобы точно знать, что он хочет выразить, передать речью, которая несовершенна по своей природе.
— Ещё мне не хватало, чтобы эта тварь точно знала, что я думаю и чувствую, — отрезал Страшила.
— А я бы хотела, чтобы была такая возможность, чтобы при желании можно было дать понять ей и тебе, что я говорю именно то, что думаю. Все беды в этом мире как раз оттого, что между разумными существами нет взаимопонимания. Вот мы с тобой говорим вроде на одном языке чисто с точки зрения лингвистики, но смысловой аппарат у нас отличается, мы вкладываем кардинально разное в одно и то же понятие. Плюс когда зашкаливают эмоции, ты теряешь над собой контроль, и точность формулировок утрачивается окончательно.
— Все беды в этом мире вовсе не оттого, что ты не можешь доказать другим, что хочешь им добра, Дина, — сумрачно сказал Страшила. — А оттого, что некоторые из этих других, даже если б и знали точно, что ты хочешь им добра, ответили бы на твоё добро злом. Чтобы спать по ночам крепче… ладно, оставим это… Дина, я попрошу тебя ответить мне сейчас честно… — Я немного напряглась. — Лично ты можешь читать чужие мысли? Мои или кого-то ещё?
— Мысли? — я откровенно ошалела от его вопроса. — Нет, не могу. Ну по крайней мере, я этого не умею. Если научусь, обещаю сообщить, — прибавила я ехидно.
— А тогда как так получается, — хмуро произнёс Страшила, — что ты чувствуешь чужую боль как свою? Ты же поэтому плакала, когда я бил эту тварь?
Я с подозрением сфокусировала на нём взгляд.
— А как ты это понял?
— Да сам бы я и не понял, — так же хмуро ответил Страшила. — Это на трибунале говорили. Объясняли мне, как разум у тебя работает… по их мнению. Я тогда им не очень-то поверил, если честно; да и ты не реагировала так, как они ожидали.
— Ну, скажем так, это не телепатия, — сказала я мрачно. — Если, например, ты подвернёшь ногу, но не подашь вида, я и не замечу ничего. Но если я точно знаю, что в конкретной ситуации человеку должно быть больно… и особенно если могу заранее спрогнозировать, что вот сейчас он испытает боль… то да, чувствую как свою. Плюс у меня-то от природы болевой порог аховый, а меряю я неосознанно своей меркой; для человека боль может быть терпимой, а мне она кажется уже запредельной. И я тебе даже больше скажу: от собственной боли ещё можно абстрагироваться, а от вида чужой — чёрта с два.