Я с воодушевлением принялась рассказывать про опыты Менделя и выкладывать всё, что помнила из школьного курса генетики. Монахи слушали внимательно, а потом Цифра сказал:
— Теперь я вспомнил, мне доводилось слышать про похожие исследования. Только тот монах не мог нормально объяснить, почему получается так, а не иначе. Проводил опыты, но у него были трудности с тем, чтобы обосновать эмпирику теорией. Жаль его.
— Он умер?
— Сожгли его, — вздохнул Цифра.
— За что, за научные исследования?!
— Не совсем. Ты вот смогла бы предсказать цвет волос ребёнка?
— Точно нет, — решительно отказалась я. — С человеком вообще всё сложно, а тем более с цветом волос: там нет такой абсолютной доминантности жёлтой горошины и рецессивности зелёной. Когда всего два аллеля, то более-менее понятно, но для цвета волос их вроде как больше десятка. Ну и потом там есть два пигмента: эумеланин, причём опять-таки двух типов — для чёрного цвета волос и такого… скорее каштанового. И феомеланин — он придаёт волосам жёлтый цвет. И вот в зависимости от активности их выработки получаются вариации: а она как раз и обусловлена разными аллелями.
— Ясно, — отозвался Цифра мрачно. — Тот монах изначально работал с растениями: скрещивал сливы с яблонями — или с миндальными деревьями, что ли. Приобрёл известность, загордился и стал предсказывать, какими родятся дети. Даже престижно было обращаться к нему для этого. Но получалось у него так себе. С растениями-то легче, они претензий не предъявляют; а он, если не сбывалось, что он предсказал, говорил, что это либо мать, либо бабушки скрывают супружескую измену. А потом к нему обратился бог, у него тогда впервые забеременела любимая его непорочная мать.
— А чего это ваш всесильный всезнающий боженька сам не в курсе, какой у него родится ребёнок?
— Часто творить чудеса, тратить жизненную силу по пустякам — нельзя, — терпеливо напомнил Цифра, и я невольно засмеялась над таким наивным предлогом, чтобы не творить чудеса прилюдно. — Это укорачивает жизнь бога, выпивает из него силы. Так вот монаху бы сослаться на промысел духа святого и на неисповедимость путей его, а он предсказал, что раз оба родителя темноволосые, то и ребёнок будет таким же. А сын родился светленьким. В итоге сожгли и монаха за ошибку, и мать за возможную измену; а ребёнка потихоньку удавили.
— Так ведь по крайней мере кто-то из них, либо монах, либо мать, был невиновен! — взвыла я. — А уж новорождённый-то точно ни в чём не виноват!
Я кичливо пересказала речь Путина про кейс «трагедия на охоте»: мол, если двое стреляют в кусты, полагая, что там дичь, и случайно убивают человека, а экспертиза не может установить, чья пуля была смертельной, то оба освобождаются от ответственности. На самом деле я не знала, какая практика реально существует в праве на этот счёт, и, если честно, подозревала, что в РФ посадили бы обоих (и хорошо ещё, если за причинение смерти по неосторожности), но воины-монахи не могли меня в этом уличить.
— Они оба стояли на своём, а у нас, если не могут решить, кто именно виновен, отвечают и тот, и другой, — вздохнул Цифра. — У меня знакомый, ныне уже покойный, как раз был тогда в столице и присутствовал при казни; так вот и мать, и тот монах до последнего кричали, что их осудили несправедливо.
Я хотела прокомментировать это по дилемме заключённого, но вместо слов вышло какое-то невнятное мяуканье. Я очень хорошо могла понять эту несчастную женщину: она, наверное, надеялась, что если будет стоять на своём, то хоть её ребёнка пощадят. А этот-то исследователь хренов, вот ничего не дрогнуло у него в душе при мысли о том, что он забирает своим упорством с собой в могилу ещё двух человек, один из которых вообще младенец!
— Вот уже по одной этой истории видно, что сверхспособности вашего бога — абсолютная липа, а иначе он, конечно, узнал бы, его это ребёнок или нет, — процедила я. — Уж на такой-то пустячок можно было бы потратить немножко жизненной силы!
— Возможно, он просто не пожелал признавать факт измены своей супруги как однозначный, — предположил Цифра с грустью. — Ведь для доброго имени династии лучше, если женщину сожгут как запятнавшую себя подозрением, чем как однозначно виновную. Поэтому, наверное, им и не препятствовали кричать о своей невиновности… а так-то в столице не любят, чтобы казнимые вслух не соглашались с приговором. По крайней мере, сейчас. При мне там сжигали одного очень уважаемого общественного деятеля. И он, когда его ещё только притягивали цепями к столбу, кричал, что его осудили без вины. И, по-моему, говорил правду. Так ему прямо на месте дополнили приговор и отрезали язык, чтобы не смущал народ.